Солнцу требуется тишина

Ещё сорок восемь дней — и в Италии, говорят в новостях, выпадет снег; сорок восемь дней — и у Реборна с Бьянки закончится медовый месяц, после чего они вернутся в поместье Вонголы; сорок восемь дней — и Тсунаёши устало вычитает их из трёхсот шестидесяти пяти, намереваясь вспомнить, когда в последний раз видел солнце. Впервые за эту вечность Саваде кажется, что он совершенно не помнит собственной жизни, не знает своего будущего, а вместе с тем в голове рождается до смешного странная мысль: наверное, клубок его судьбы старухи-мойры* сбросили с обрыва, чтобы хоть раз за всё своё бесконечное бессмертие позабавиться — пусть катится себе. Савада не фаталист и мифологией не увлекается, но иных домыслов почему-то не возникает. Тсунаёши ехидно улыбается, пытаясь сдержать иронический смех. Не фаталист. Да. Теперь вместо молочного улуна он пьёт до противного горький ристретто, не может уснуть ночами и думает о том, сколько битв ему за свою не такую уж длинную жизнь пришлось пройти. Девять? Нет, вроде больше. Около шестидесяти? Ещё холодно. Двести девяносто четыре? Сухие статистические цифры всплывают в памяти Тсунаёши, пламя, снова взбунтовавшись, вспыхивает на холодных мозолистых пальцах, но он всё равно не может вспомнить, сколько людей убил, похоронил или просто благословил на загробную жизнь, в которую почему-то не верил. Кофе горький. Савада выплёвывает его на грязный кафель вместе с кровью, морщится и вытирает рот рукавом белоснежного пиджака. Смех всё же вспарывает грудную клетку и вырывается наружу хрипящим кашлем. Он думает о том, что жить всё-таки хочется. Засыпает Савада чаще всего под утро, когда из распахнутых окон начинает тянуть колючим морозом наступающей на пятки зимы. Он давно не чувствует холода, и влетающие в опалённую непослушным предсмертным пламенем комнату снежинки мокрыми бумажными комьями оседают на всклоченных волосах и ледяных дрожащих руках мужчины. Он сжимает ладонь. Снежинки не тают, потому что температура тела Савады давно не соответствует норме, только об этом другим, конечно же, знать не обязательно. Тсунаёши старается дыханием согреть свои пальцы и тающей снежинке обещает, что бороться он будет. Будет, обязательно. Его не учили проигрывать. Хибари смотрит внимательно, хищно, настороженно, и Тсуне кажется, что если он даже незначительно оступится — неукротимый зверь тут же окажется рядом, чтобы подставить своё верное плечо. Ямамото скрывает страх за неуверенной улыбкой и проводит пальцами по старому шраму на подбородке, а Тсунаёши кажется, что он давно всё понял и просто боится удостовериться в своих выводах. Киоко чуть дольше держит его холодные пальцы в своих невыносимо горячих ладонях, и Саваде кажется, что в его жизни есть что терять. О том, что через сорок восемь дней об этом можно будет забыть, он предпочитает не думать. Пламя искрится, переливается и скребёт в груди не хуже наждачной бумаги. До истечения сорока восьми остаётся ещё тринадцать дней, и Савада насильно тушит пламя, повторяя, что умирать он не собирается. Не хочет. Боится. И всё это значит, что сдаваться он не намерен. Пламя с этим не согласно: оно рвётся наружу, прорывается в клетки кожи, вырывается горячим паром из горла и тонкими рыжими нитями растекается под лакированными ботинками Савады. Противник трясётся от страха. Тсунаёши его прекрасно понимает: пламя — это не детские игрушки; только почему-то Джотто не соизволил упомянуть о техниках безопасности. Позади что-то кричат Ямамото и Хибари. Савада усмехается: он случайно забыл рассказать, что уже долгое время борется со смертью, заключённой в его теле вместе с кровью Примо, и что последние два года вёл обратный отсчёт до своего самовозгорания. Он горит — и уничтожает противника. Он горит — и молится, чтобы с его семьёй ничего не случилось. Он горит — и уверяет себя, что в самый последний раз тоже дрался до последнего. Савада думает, что мог бы выйти победителем и из этой битвы. Но всё же надо учиться проигрывать.