Делай добро и беги

Садясь за книгу о стражнике-оборотне и его возлюбленной проститутке, Варрик сомневался, стоит ли переносить действие из Вызимы в Новиград. Во-первых, допущение о службе монстра в храмовой страже оскорбит Вечный огонь. Во-вторых, бесстрашный мусор, который выходит победителем из любых передряг, оскорбит Тесака и Ублюдка младшего, если, конечно, они интересуются книжными новинками. В-третьих, в книге должен был быть только один король преступного мира, и Варрик не мог выбрать, с кого его списать – с Сиги Ройвена или с Франциска Бедлама. Автограф прототипа пером на ребрах можно было получить как за использование образа без авторских отчислений, так и за неиспользование, потому что для бандитов они оба были какие-то странные. Насмерть не убьют, но выйдет некрасиво. Роман был неудобным со всех сторон, но Варрик чувствовал, что культурной жизни Новиграда не хватает именно этого – неудобства. Большую часть книги он написал, сидя в банях Сиги Ройвена, потому что Тесак отказался отжать для него «Висельника». Заведение медленно умирало под крышей Ублюдка, даже название утратило актуальность, ведь в Новиграде давно никого не вешали, а большей частью жгли и иногда колесовали. Варрика никто не выгонял, просто однажды он не смог там писать, и за месяц не написал ни слова. Нужно было что-то менять, но Тесак сказал, сейчас не время. Кто такой Варрик, чтобы спорить. Приватный кабинет Варрика в банях Ройвена состоял из двух частей – парилки и предбанника, в котором заботливый хозяин установил для Варрика стул и стол по росту. Может, здесь терлись и другие шпионы Тесака. Может, Сиги знал о них, а, может, и нет. Но Варрик был особенным. Ему даже не нужно было выходить из кабинета – обычно Сиги приходил к нему сам и сливал дезу, которая обратным концом оказывалась иногда очень полезной. Сиги был тот еще бесогон. Зёрна правды в его словах всегда оказывались червивыми, зато ложь была красноречивей предсмертной исповеди. Пару лет назад, после смерти Алонсо Вилли, началась такая бойня, какой на памяти Варрика еще не бывало. У Тесака борода стояла колом от чьей-то запекшейся крови. Синяки под глазами Бедлама расползлись на все лицо. Говорят, в его клоповнике в ту пору стояла мертвая тишина – галдеж нищих и вопли детей мешали шефу думать. Чахоточные боялись кашлять, а роженицы - орать. Ублюдка-младшего зашвырнули в Обрезки в первые дни, не приводя в сознание. Тогда он по-черному торчал по случаю смерти Вилли-старшего и очнулся уже на помойке, без двух третей папочкиного наследства, но живой. Тут он вроде прочухался и отстоял свой деревенский сортир, арену и казино – впрочем, никто за них особенно не бился. По завещанию поклонника поэзии Алонсо бордель отошел мастеру Лютику, а Ублюдку было настолько не до того, что с головы мастера волос не упал, что, по мнению Варрика, было смешно и нелепо. У мастера Лютика теперь был свой кабак. А потом, когда воры уже посинели от напруги, из ниоткуда появился Сиги, с веткой в зубах, как голубь мира. Все знали о его прошлом. Он был гостем на новиградской вечеринке, но у него водилось много денег, необъятное брюхо, отвратительные манеры и никудышное чувство юмора. Момент для своего торжественного выхода он выбрал как нельзя лучше. Больше всего на свете боссы хотели закончить изнурительную войну: Ублюдок - живым, Бедлам и Тесак – сохранив лицо. От владений Алонсо оставался неразделенным небольшой, но жирный кусок недалеко от центра. Оставить его ничейным было нельзя. Захватить никому не удавалось. Мир же был недостижим. Пролилось столько крови, что ясно даже младенцу: кто первым отступит – тот и труп, а самоубийц среди них не водилось. По этим причинам в тот великий день худой и мокрый от пота новиградский сходняк решил, что лакомый кусок отойдет старине Сиги за огромный выкуп. Три мешка золота он выложил на стол и стал членом большой четверки. На такую встречу нужен был лучший разводной во всем Новиграде, а всем известно, что лучший разводной – это Варрик. Он видел все собственными глазами, и каждый присутствующий преподнес ему за работу толстый кошелек. Хотя, если перевести эту сумму в проценты от сделки, которую он помог заключить, Варрик ушел практически ни с чем. Теперь Бедлам и Тесак задумчиво кружили вокруг Сиги Ройвена, как акулы, в надежде не упустить момент, когда он соскочит, чтобы снова стать большим начальником на службе какого-нибудь короля. Бедлам заботился о воровской чести, которая существовала в недрах его головы наряду с другими странными вещами, и поэтому проводил жизнь в клоаке, на вшивых матрасах. Каждый вор и нищий в городе мог сказать, что ел из одной тарелки со своим королем. Тесака то и дело схватывало, что еще немного – и он смог бы победить в той войне. В глубине души каждый считал, что совершил ошибку. Что касается Варрика, то как-то он побился с Сиги об заклад, чья брань грязнее, проклятия длиннее, а в матах больше этажей. С целью выяснить это оба написали эссе «Письмо к Филиппе Эйльхарт». По прочтении Ройвен безоговорочно признал поражение. - Перепишу своей рукой и отправлю, - произнес он, держа письмо Варрика на вытянутой руке. К старости он становился дальнозорким. В качестве авторских отчислений Сиги подарил Варрику месяц бесплатных посещений, пачку плотной бумаги и набор угольных карандашей, которыми можно писать в бане, не опасаясь высокой влажности. Этими карандашами Варрик и написал свою самую знаменитую книгу, которая гремела на весь Новиград, о храбром стражнике-монстре и лучшей в мире потаскухе. Тесак книгу даже не открыл, хотя Варрик подписал и подарил ему особенный экземпляр. - Сядь, - сказал Тесак, отбросив книгу в сторону, и Варрик сел. Тяжелый взгляд скользнул по всему его облику. – Только глянь на себя, клоун. Бороду сбрил. Сиськи оголил. Выглядишь, как этот старый пидор Лютик. Тут Тесак был прав. Лютик безнадежно боролся с подступающей старостью. Старый поэт – жалкое зрелище. Его береты становились все безумнее, парфюм все удушливее, а девки моложе, но бедняга не мог не понимать, что вскоре ему придется слиться из бизнеса, чтобы не стать посмешищем. Он, конечно, храбрился. С издевкой говорил, что Варрик – настоящий волшебник. Мол, он не думал, что доживет до того дня, когда прозой можно будет окупить стоимость бумаги и чернил. А Варрик всегда знал, что будущее – за прозой. Поэзия рано или поздно станет уделом редких, особо экзальтированных девиц. Лютиком, кстати, все были недовольны. Он в своем розовом берете торчал на теле культурного и преступного Новиграда, как прыщ. Все думали, что надо им заняться, потом забывали о его существовании, а потом вспоминали и снова злились. Над головой Лютика висел большой топор, хоть он, возможно, и не в курсе. Король нищих не любил Лютика за то, что тот не пришел просить его покровительства, хотя «Шалфей и розмарин» стоял на границе между его территорией и территорией Ублюдка. Бедлам счел это неуважением. Сиги Ройвен относился к Лютику скептически, потому что тот был другом Геральта из Ривии, а Геральт из Ривии играл в жизни Ройвена какую-то особенную роль. Варрик частенько видел Геральта в городе. Бледный и нахмуренный, он шатался по Новиграду, как призрак, решая какую-то очень длинную и запутанную задачу, понятную ему одному. Но больше всех Лютика ненавидел Тесак. И единственной причиной это ненависти было то, что он представлялся краснолюду чем-то вроде его младшего брата. - Если бы фарш, который ты оставляешь в банях Ройвена, оседал в семье – его кварталы уже были бы нашими, - говорил Тесак. «Вообще-то, не были бы», - хотелось сказать Варрику и напомнить, как было дело, но с братом Варрик всегда был необыкновенно сдержан и лишь изредка для успокоения нервов поглаживал изгибы верного арбалета. - Просто я люблю чистоту, - ответил он. - Нишкни, - оборвал его Тесак, хотя Варрик и не собирался ничего добавлять. – Я еще не закончил. Ты даже девок не заказываешь. Сидишь там и строчишь. Страшно представить, что Ройвен думает о нашей семье. - Ройвен не думает о нашей семье, - ответил Варрик. - Он и сам строчит у себя в кабинете целыми днями. - Сиги Ройвен – босс! – рявкнул Тесак. – А ты – нет! Твой босс – я. Если я не строчу, а ты строчишь – это выглядит хреново. Варрик вздохнул и забарабанил пальцами по столешнице, разглядывая свои перстни. Разговоры с Карлом всегда проходили по одному и тому же сценарию – Варрик терпеливо ожидал окончания выволочки, чтобы вернуться к своим делам. - Ты хоть понимаешь, что, если завтра я зажмурюсь, тебе придется драться за наше дело? – два волосатых татуированных кулака застыли у Варрика перед носом. – Насмерть! А ты полон оксенфуртского дерьма. - Оксенфуртское дерьмо не мешает драться насмерть, - резонно заметил Варрик. – Я же все время убиваю для тебя людей, у меня есть… - Не произноси ее имени! – каркнул Тесак и треснул по столу ладонью. У Карла была деловая хватка, но с манерами – беда. Варрик не злился и не возражал. Во-первых, Карл был главой дома Варезе, а Варрик был профессиональным младшим братом. И лучшим разводным. И немного шпионом. И временами счетоводом. И иногда тем, кто убивает людей. И порой нелюдей. И чуть-чуть лавочником. И даже меценатом, покровителем искусств. Во-вторых, без Карла книга Варрика никогда не увидела бы свет. Кому нужна краснолюдская писанина, да еще в прозе? Но на помощь пришел Тесак. Он навестил издателя и пригрозил отрубить ему все пальцы один за другим если книга, которая только что полетела в угол комнаты, не будет издана. В-третьих, Карл оплатил его учебу. Это было давно. Деньги, которые пошли на учебу Варрика, принадлежали Карлу в те времена, когда он еще не был Тесаком. За эти деньги его били и подвешивали вниз головой, пока кровь из носа не хлынет. Эти деньги лежали в кошельках, которые Карл отрубал вместе с руками. Они не были потрачены на шлюх или фисштех, где им самое место. Масштабы этого подвига не умещались у Варрика в голове. Он чувствовал, что не сделал бы такого для Карла, если бы родился у матушки первым. Думая об этом, Варрик проглатывал все язвительные замечания и всегда сидел перед братом с опущенными глазами, как провинившийся школьник. Но были и особые случаи. Например, так, как Варрику влетело на прошлой неделе за одно небольшое финансовое вливание, сделанное по личным мотивам, ему не влетало еще никогда. Он был просто вынужден что-то сказать. - Десять! Тысяч! Крон! С каждым словом Карл ударял по столешнице с такой силой, что тарелка с объедками подпрыгивала и понемногу двигалась к краю стола. - Это была моя доля, - твердо ответил Варрик. – Ты выставляешь себя идиотом, запрещая своему советнику и родному брату тратить его честно заработанную долю так, как ему хочется. - Я не за деньги, Варрик! - рявкнул он. – Я за репутацию! - Как ты вообще об этом узнал?! Если это Цезарь, я… - Мы – банда Тесака, а не жрицы Мелитэле! – орал Карл, пропустив слова брата мимо ушей. – Мы не помогаем задаром рыцарям Ебучего коня, черножопым нильфам, королю Радовиду и темерским партизанам! - Что сказать? – Варрик развел руками. – Я сочувствую Темерии. - А мне ты не сочувствуешь?! От очередного удара тарелка с грохотом упала со стола. - Я - Карл Варезе, Тесак! – брат перевел дыхание. – А мой брат спустил десять тысяч новиградских крон и шестерых моих людей на людобабу! - Ее зовут… - Не хочу слышать это имя! Никогда! Люди-то вернулись живыми и здоровыми, доставив посылку по назначению. Товары первой необходимости, немного оружия и прочая ерунда на вшивых десять тысяч. Что для Варрика десять тысяч? В Велене теперь грязновато и воняет, но спокойно, как в братской могиле. Лучше, чем говорят – по крайней мере, после того, как по этим землям чумой прошел Геральт из Ривии со своей сложной миссией-многоходовкой. Кстати, Варрик встретил его через пару дней после того разговора с братом. Они столкнулись возле новиградской книжной лавки, где всегда происходит много интересных встреч. У Варрика из рук выпала папка с началом следующей книги и простым карандашным рисунком. У него было много таких, нарисованных в задумчивости, и на всех одно и то же прекрасное лицо. Хотя в исполнении Варрика оно не было таким уж прекрасным. Пока он собирал черновики, Геральт внимательно рассматривал рисунок. И так, и эдак. Щурился, как старый Ройвен на письмо к Филиппе Эйльхарт, словно там, между строк, она то ли ласкала себя, то ли корчилась в муках. Что-то не давало Геральту покоя. Варрик уже некоторое время стоял возле него с протянутой рукой, когда ведьмак, наконец, узнал ту, что на портрете, и удивленно пробормотал: - Бьянка...? Варрик поморщился, как от зубной боли. - Ее зовут Авелин, - сказал он, решительно забирая из рук Геральта свой рисунок. – Главная героиня моей новой серии любовных романов о темерских партизанах "Кинжал и арбалет". Никому не говори. Судя по язвительной усмешке на лице ведьмака, он все это пропустил мимо ушей, придумывая какую-то шутку. Варрик ушел, не дождавшись, пока услышит ее.