Ноль в остатке

Корво почти гордится намертво приросшей кличкой «правая рука императора Эйхорна». Хороший клинок становится продолжением руки. Корво почти рад тому, что принадлежит чему-то большему. «Почти» — потому что большей частью ему плевать на это, как плевать «кого», «когда», «как» и особенно «почему». Корво — хороший солдат, а они не задают глупых вопросов. Когда живёшь по приказам, можно не думать. Корво цепляется за эту возможность отогнать от себя мысли о том, что где-то здесь закралась ошибка; ему почти удаётся. Корво — хороший солдат, а они не думают, а действуют. Ошибка мозолит глаза, чуть слабее, когда на престол восходит Джессамина, но всё равно маячит где-то на периферии, не даваясь в руки. Это раздражает. Корво прогоняет в голове всю свою жизнь, но никак не может поймать её. Где-то он свернул не туда, и с каждым годом ощущение того, что он свернул не туда уже очень давно и далеко, становится всё сильнее. Корво думает о том, что он мог бы давным-давно сбежать из тюрьмы. Мог бы выкрасть ключ, обмануть или сломать зазевавшемуся охраннику шею, что угодно, он действительно мог бы сбежать. Мог бы. Корво понимает, что связан по рукам и ногам полным незнанием того, что делать дальше, но не пытается использовать это знание. Когда живёшь по приказам, отучаешься думать. Корво чувствует себя собакой, вышвырнутой из тепла дома под ледяной ливень. Когда он находит записку и ключ, он даже самому себе не признаётся в том, что не знает, что освободило его больше: открытая камера или приказ сбежать из тюрьмы. Он не пытается избегать убийств на заданиях. Перерезанная глотка — лучшая гарантия того, что этот человек больше не встанет у них на пути. В «Собачьей яме» все с ним подчёркнуто холодны, но Корво наплевать. Он принимает чужие цели: найти Эмили, спасти Эмили, посадить Эмили на престол — и прикрывает ими разливающуюся в груди неосознанную радость от того, что ему есть, кому подчиняться. Когда живёшь по приказам, можно не думать. Когда Корво сквозь гудящий в венах яд начинает осознавать происходящее, из бурлящего океана полнейшей растерянности поднимается монолитная скала желания отомстить. В тот момент Аттано действительно гордится собой и принятым решением. Это интересно — жить не по приказам. Когда он отпускает Дауда, ощущение власти в руках пьянит и подкашивает колени сильнее самого крепкого алкоголя. Корво возвращается не за Эмили, хотя самому себе, конечно, он продолжает говорить другое, потому что овладеть этой новой силой ещё труднее, чем дарами Чужого. Корво возвращается за местью. Мести он получает сполна, и от радости хочется кричать. Спокойное удовлетворение от исполнения приказов не сравнится с выворачивающим душу экстазом от способности творить свою судьбу. Аттано более чем готов вскрыть умирающему городу вены от осознания того, как много он терял все эти годы. Хэвлок кричит что-то, и Корво стреляет почти вслепую. Ему настолько плевать, что он почти удивлён, когда слышит крик Эмили и подходит к самому краю платформы. О, конечно. Маленькая императрица — очень сильная девочка. Корво смотрит вниз. Его взгляд отражает беспокойная блестящая сталь моря и переливающиеся ужасом глаза Эмили. Корво смотрит в себя. Пожизненное исполнение приказов маленькой императрицы — не самое худшее, что ждёт его. Он будет чувствовать себя обязанным. Добровольные оковы — худшие из оков. Эмили не кричит, лишь смотрит напряжённо и с ужасом ему в глаза. Корво хочется думать, что она понимает его, когда он давит сапогом ей на пальцы. Платформа скользкая — даже сил много прилагать не нужно. В прошиваемом дождём воздухе детский крик отливает лишь бесконечным удивлением. «Императрица мертва. Да здравствует императрица!» — шепчет ему на ухо Чужой, и Корво смеётся до рези в лёгких.