so simple in the moonlight.

То, что Хлое снятся кошмары, я узнала, наверное, в первую же ночевку: когда услышала рядом измученный, жалобный голос, когда получила раскрытой ладонью, взметнувшейся в каком-то яростном защитном жесте, по лицу. То, что Хлое снятся кошмары я понимала еще интуитивно, потому что, черт возьми, каждому обкуренному подростку с тремя потерями за спиной снятся кошмары. И пусть даже я теперь здесь, она все еще зачисляет меня в список потерь, прошлых обид, которые вонзили между лопаток ржавый нож. Мне кажется, если я когда-нибудь увижу Хлою без одежды, на спине у нее будет три рваных, четких рубца, подписанных по именам. Наверное, меня даже обижает, что Хлое никогда не снятся кошмары про меня. — Рэйчел, — выдыхает она куда-то в подушку, заменяя этим хриплым и коротким словом крики, стоны и слезы. Хлоя не плачет — она зовет. Наверное, меня могло бы обижать еще и то, что она никогда не зовет меня. Иногда «Рэйчел», перезвон самых ненавистных мне букв, сменяется глухим, скомканным «Папа». Тогда я смотрю на кривые, выведенные черным маркером слова над кроватью и понимаю, что, наверное, Хлоя и вправду не может спать. А ты можешь спокойно спать, Макс, издевательски шепчет мне внутренний голос, и я затыкаю его — руками, как кровоточащую рану в сердце, звуками, чтобы только не слышать этого шепотка, от которого холодеет затылок и ноет где-то в груди. Ты можешь спать спокойно. И, по правде говоря, я и должна спать спокойно. И не здесь. Но меня словно магнитом тянет в проклятый чужой дом, где каждый шаг, каждый звук напоминает мне о том, что было пять лет назад. Когда я не была такой чертовой сволочью, когда у Хлои не было синих волос, у нас была бутылка вина на двоих, разговоры про будущее — далекое, синевато-призрачное, как туман над Аркадией. Когда у нас не было прошлого с привкусом соли и железа на губах. По правде говоря, я не должна ничего делать. Но я обнимаю Хлою, притягиваю ее к себе, глажу по выцветающим волосам. Это — мой единственный шанс прикоснуться к ней, не боясь, что она оттолкнет меня или скажет какую-то колкую, обидную гадость, которая мелкими иглами вопьется мне в сердце. Я провожу ладонью по острым скулам, по впалым щекам, я шепчу всякие успокаивающие глупости, которые не имеют никакого значения. «Мы найдем Рэйчел, я обещаю тебе». «Все будет хорошо». «Уильям любит тебя, даже если он не рядом». Я чувствую себя до ужаса банальной, но никак не могу перестать утешать ее. Самое страшное — что она верит мне, что в моих руках она затихает, как будто бы испуганный ребенок, прижавшийся к матери. Самое страшное, что мне придется помнить все эти успокаивающие слова. Я глажу Хлою по спине, считаю позвонки и прорезаю ладонь острыми, как обломанные крылья, лопатками. Хлоя тяжело дышит, обвивает меня худыми, тонкими руками. Она даже сейчас не выглядит жалкой. Она выглядит правильной. Изломанной, надорванной, кровоточащей, но все же правильной. В этом я почему-то ей завидую. Она прижимается и горячими губами шепчет мне в ухо: «Не уходи». Я почти вижу, как болят эти слова, как они пульсируют, оставаясь синяками и ссадинами у меня на коже. — Я не уйду. Я люблю тебя, — эту фразу я повторяю каждую ночь, хотя никогда и ни за что не решилась бы сказать ее утром, глядя в ее бесцветные, холодные глаза. Хотя именно эту фразу я не решилась сказать ей перед отъездом. Хлоя никогда не плачет во сне, она засыпает у меня на руках, как будто делала так всю жизнь — хотя в детстве она пинала меня так, что порой приходилось спать на полу. Хлоя дышит ровнее, как будто и вправду слышит все те обещания, что я даю ей. Каждое утро я надеюсь и боюсь, что она ничего не вспомнит. Каждое утро ее кошмары отступают перед первыми лучами солнца. А мои — начинаются. И наше самое главное отличие в том, что от своего кошмара я никак не могу проснуться.