Трудно понять сердце

   I    — Дай доку творить магию, — говорит Джейкоб и кладет руку на ее плечо. Жест можно было бы назвать утешительным, не будь на пути толстого слоя железа. Ей хочется сказать «Хватит притворяться, будто ты меня знаешь», хочется скинуть его ладонь, хочется спросить «А после Алкеры тоже была магия?».    Что бы там ни заменил Цербер, вспыльчивость осталась при ней. Эта мысль радует. Никакого сверхъестественного терпения. Старая добрая Шепард. Она медленно выдыхает, стараясь не думать о море темной синевы, размазавшейся по поножам, и сознательным усилием расслабляет плечи. Рука Джейкоба падает.    По-альянсовски дружеская поддержка Тейлора приятна и знакома, но все его усилия сходят на нет: форма цвета Цербера сидит на нем как влитая — в отличие от нее. Она не бывший солдат Альянса. Шепард не уверена, кто она именно, но точно не бывшая.    — Карин лучшая, — все, что она говорит. Имя соскальзывает с языка, словно напоминая, что она вообще его знает, что они работают вместе не первый год и что имя на денежном чеке значит столько, сколько смысла ты в него вкладываешь.    — Поэтому мы ее и наняли, — отвечает Джейкоб, а Шепард думает: «Нет, не поэтому».    Она отпускает его кивком, и какие бы сомнения на его счет ее ни одолевали, он без малейшего сопротивления выполняет приказ. Это должно значить куда больше, чем значит сейчас, но ей нужно совсем другое, и Шепард в молчаливом расстройстве запускает пальцы в волосы. Что ей нужно, так это, это… ну, она все еще не знает, но оно точно начинается с упрямого засранца в медотсеке, в чьей крови она вымазалась по уши. Шепард просит лишь еще одного чуда.    Первым делом, чтобы перестать расхаживать перед окном лазарета, она снимает броню и морщит от запаха нос. Турианская кровь не отдает железом, как человеческая. Что бы ни делало ее синей, оно же придает ей клейкости, липкости и какой-то особой чужеродности, затмевая остальные различия. Такого неприятия кровь у нее еще не вызывала, но до этого Шепард не была покрыта ей с ног до головы и кровь никогда не принадлежала другу. Она похожа на краску, на театральную кровь, которую не примешь за настоящую. Будто ребенок вылил себе на лицо кетчуп, чтобы напугать родителей.    Избавившись от брони, Шепард снова принимается ходить, даже зная, что этим сводит Чаквас с ума, потому что с самого пробуждения в лаборатории ощущает себя плотно сжатой пружиной и стремится заняться хоть чем-то. Она может пережить послушание Джейкоба, сомнения Тали и прохладную отстраненность Миранды, но вот нужен ей знакомый голос за плечом, друг, который не подведет, а поддержит, и она даже не осознавала этого, пока не увидела, как в грязи Омеги он истекает кровью.    — Если я вас пущу, — спрашивает Чаквас, и Шепард от испуга сбивается с шага, — вы прекратите наматывать круги?    — Он очнулся?    — Нет, — Чаквас манит ее за собой, — но после начальной операции он в стабильном состоянии. Продержу его без сознания, пока жизненные показатели не выровняются, а потом подлатаю кибернетикой.    Шепард проходит за ней через дверь, взглядом сразу находя занятую койку у стены. Гаррус лежит на здоровом боку, а раненые мандибула и шея покрыты тонкой сеткой. Без брони он выглядит пугающе хрупким. Шепард переводит дыхание.    Гаррус, наряду с остальными инопланетными членами ее экипажа, поначалу без восторга воспринял идею, что лечить их будет Чаквас, поэтому стоически латал себя сам в грузовом отсеке наспех применяемым медигелем. Шепард неоднократно затаскивала его в медотсек, с удовольствием обращая вежливое «Не стоит, мэм» в раздраженное «Ну серьезно, Шепард, все нормально». Видеть же, как он лежит здесь, не пытаясь при первой же возможности сорваться с места, отнюдь не засчитывалось ей за победу в их противостоянии.    — Кибернетикой? — переспрашивает Шепард, думая о своей. Какой бы та ни была. Работает — и ладно. Без сомнения, присоединившись к церберовскому клубу киборгов, он захочет ознакомиться со схемами. — Настолько паршиво?    — Не думаю, что он выиграет конкурс красоты, — отзывается Чаквас, и, заслышав старинное военное изречение, Шепард усмехается, — но действовать сможет в полную силу.    — Приятно слышать.    Чаквас поправляет что-то в ногах кровати и переводит взгляд на Шепард: по выражению ее лица ясно, что она отлично представляет себе, что творится у той в голове.    — Вы вовремя его доставили, — произносит она, — он поправится. Не беспокойтесь так, капитан, эти турианцы — бывалые парни.    — Похоже на правду, — слышится ответ с другой стороны кровати, и Шепард поневоле смеется.    Чаквас вздыхает, бросая насмешливый взгляд на блок данных у себя в руках.    — Почему я не удивляюсь, что он с твоей же скоростью сопротивляется успокоительным?    — Смотрите, кто тут у нас, — говорит Шепард, ногой подцепляя стул, и садится у изголовья кровати. Она так часто это делала, настолько хорошо разбиралась в том, как поддержать и заставить забыть о ранах, едва не обернувшихся катастрофой, но всегда придерживалась строгих капитанских рамок. Стояла у кроватей, подбадривала, с осторожностью поддразнивала и оставляла в покое. Сочувствовала, мотивировала, а потом позволяла без спешки переживать медленный и раздражающий процесс лечения. В этот раз все по-другому. Дело не ограничивается сочувствием, да и замотивировать на выздоровление не так-то просто. В наличии лишь страшные трудности и враг, о котором ничего не известно. — Как самочувствие?    Когда он слегка поворачивает голову, сетка съезжает, но Шепард все еще не видно раненой половины лица.    — Не лучший день, — признает Гаррус хриплым шепотом, который примерно можно перевести как «в полнейшей агонии». Чаквас, кажется, приходит к тому же выводу, потому направляется к столу и наполняет флакон.    — Эта доза свалит и крогана, — сообщает она, и Шепард криво усмехается. — Уж она-то возымеет эффект.    — Я обычно бью их головой, — произносит Шепард, — всегда срабатывает.    Только потому, что она внимательно прислушивается, ей удается уловить тихий хриплый смех Гарруса. Взгляд у него немного стеклянный, направлен куда-то в ее сторону, но не на нее. Смех замирает.    — Шепард умерла, — неразборчиво говорит он. — Умерла.    Горло перехватывает. Шепард старательно избегает смотреть Чаквас в лицо, на котором написано беспокойство.    — Я здесь, Гаррус.    Он по-прежнему смотрит сквозь нее.    С напряжением Гаррус закрывает глаза, и, повинуясь порыву, Шепард хватается за его руки, за судорожно сжимающиеся и разжимающиеся пальцы. Она действует совсем не по привычному сценарию, но за последнее время это — в порядке вещей. Умирать она не планировала, возвращаться из мертвых — совершенно точно не планировала, а работа на Цербер настолько далека от замыслов, что она без понятия, с чего начинать.    Она не его капитан. Она просто та, кто почти потерял друга, когда нужда в них только возрастает. А он… ну, Шепард думает, что друг ему тоже пригодится. Гаррус возвращает пожатие пальцев.    — Спи, Вакариан, — говорит ему Шепард. — И прекращай сопротивляться чертовым успокоительным.    Ей приходится наклониться ближе, чтобы расслышать ответ:    — Жнецов без меня не убивай.    — Оставлю тебе парочку. Самых маленьких, может.    Он смеется, даже если смех больше напоминает едва слышный хмык. Глаза снова закрываются, пальцы, держащие Шепард, разжимаются. Одна часть ее хочет остаться, но Чаквас уже нетерпеливо гонит ее из лазарета, поэтому Шепард поднимается, принуждая себя выпутаться из его ослабевшей хватки.    — Отдохните, — советует Чаквас, вежливо подталкивая ее к двери. — Или вас тоже успокоить?    Шепард смеется, и смех звучит легче, пусть даже остается несколько натянутым.    За два года произошла неимоверная куча событий, и за две недели ей никак не наверстать упущенное. Ей кажется, что годами протянутую между ней и всеми остальными пропасть невозможно преодолеть, но Гаррус пересек ее, словно той и не было. Словно не последствия этих двух лет вынудили его занять отчаянную оборону на Омеге в окружении тел и сумасшедших трудностей и с упорной решимостью поступать правильно.    Она соскучилась по нему, что вообще не имело смысла — ведь для нее этих двух лет не было вовсе.    — Без тебя было бы по-другому, — признается она бессознательной фигуре с такой искренностью, которую нельзя было найти с самого пробуждения под голос Лоусон, и потом Шепард позволяет Чаквас выставить ее из лазарета.    II    После воинственного прохождения через ретранслятор Омега-4 идея выследить Серого Посредника вдруг звучит не так уж нелепо. Экипаж «Нормандии» оказывается подвешен в странном состоянии неопределенности: не желает расходиться, избегает всяческих радаров и не знает, что делать дальше. Несмотря на то, что по «Церберу» она не скучает, ей недостает четких инструкций. Целей. И когда Лиара озвучивает новый замысел, Шепард двумя руками хватается за возможность заняться делом.    Гаррус валится на пол так же, как на Омеге, и только отсутствие крови позволяет Шепард не опасаться худшего. Турианцы обладают одной особенностью: когда падают, все их руки-ноги больше не кажутся сильными, а напротив — всего лишь длинными и тонкими. Она терпеть не может, когда перестрелка оборачивается подобным образом. Гаррус лежит без движения, и Шепард пробирается к нему при первой же возможности.    По возвращении на «Нормандию» она сразу же направляется в медотсек, даже не сняв броню. На личном терминале ждет ответа важное сообщение от Хакета, нужно спасти одного ученого, но она все равно выходит из лифта на третьей палубе.    — Я, наверное, сплю, — с искоркой во взгляде сообщает Чаквас, видя входящую Шепард. — Пара самых непокорных пациентов пришла ко мне даже без приглашения? Ущипните меня.    Шепард ухмыляется и с гулким стуком кидает шлем на ближайший стол.    — Сегодня обойдетесь без ранений, доктор. Я просто посетитель.    — Ну конечно, — мягко соглашается Чаквас, адресуя ей понимающую улыбку, которую Шепард решает проигнорировать. — Боюсь, ничего вразумительного вы от него не добьетесь, капитан. Я только что ввела ему сильную дозу обезболивающего.    — Вообще-то, я в норме, — доносится с кровати голос, возможно, немного сонный, но разборчивый. Ну ясно.    — Даже лучше Шепард, — констатирует Чаквас. — В прошлый раз после дозы она назвала меня ангелом.    — Она перевирает мои слова, — поправляет Шепард, придвигая стул, чтобы сесть рядом с робко усмехающимся Гаррусом. — Я сказала, что она похожа на ангела — свет за спиной и все такое, да и ты правда ангел, Карин. Я свидетель. Не бредила, а по достоинству оценила твой медицинский талант.    — Ваша уверенность вдохновляет.    Усмехаясь, Гаррус поворачивает голову. Лицо у него расслабленно — Шепард даже не подозревала, что турианцы так умеют. Чаквас уже соорудила подголовник, чтобы ему было удобно лежать на спине с учетом капюшона. Шепард видела, как он открыто усаживался на любую мебель в ее каюте, но никогда не видела его таким расслабленным.    — Ха, ангел? Мне бы такого с пушкой.    — Забавно, — она хлопает его по плечу. — Хорошо вздремнул?    — Да знаешь, — отвечает он, — Т’Сони, по-моему, справлялась, поэтому я решил на время выбыть из игры.    Шепард смеется, облокачиваясь на край койки.    — А я уж успела поволноваться, Гаррус.    Он отвечает ей довольным взглядом — может, даже самодовольным, — и она осторожно толкает его в локоть. Ее беспокойство — старый знакомый, но вот его самоуверенность — это что-то новое, что-то подхваченное по пути между «что, если сделаем» и «а что, если не остановимся». Говорят, спать с лучшим другом — только все усложнять, но на самом деле это чертовски просто.    — Он в мгновение ока окажется на ногах, — Чаквас пронзает Гарруса недвусмысленным взглядом, — если достаточно отдохнет.    Шепард упирается подбородком в сложенные руки и вскидывает бровь, безуспешно борясь с расползающейся усмешкой.    — Ты слышал дока, — говорит она, пока Чаквас, мучительно вздыхая, пересекает комнату. — Спи, Гаррус.    Он придвигается чуть ближе и низким голосом шепчет:    — И прекращай сопротивляться чертовым успокоительным?    Ей требуется секунда, чтобы воссоздать ситуацию.    — Ты запомнил?    Его мандибулы расходятся в ленивой ухмылке, и он тянет к ней руку, останавливаясь у головы.    — Я был не так уж не в себе.    Шепард фыркает:    — Ну да. Прям как сейчас?    — Это хорошая отговорка, — произносит он, пальцами проходя по ее волосам и посылая по спине приятные мурашки. Гаррус тщательно заводит пряди за уши, но Шепард не позволяет себе закрыть глаза и прижаться к ладони, как ей хочется, а лишь со слабой улыбкой прикрывает веки. Одержимость волосами, наверное, какая-то турианская фишка, но, кажется, ей это даже нравится.    — Хорошая отговорка для чего?    — Сказать, что у тебя прекрасные волосы, — бормочет он. Они посередине медблока, уединенной обстановкой служат только приглушенные голоса, их отношения хранит в тайне весь корабль, но ей настолько плевать, что это даже немыслимо. В такие моменты перехватывает дыхание, Гаррус смотрит на нее еще откровеннее и искреннее, чем она ожидала. Но даже лучшие лекарства Чаквас не помогают ему надолго побороть нерешительность. — Или стоило… это…    — Прекрасные, значит, вспотевшие и в слюнях яга? — дразнит она. — Ты очарователен.    Его ухмылка возвращается, символизируя картину полусонного удовлетворения.    — Стараюсь.    И удовлетворение — именно то слово, пойманное во время невозможного и в прелюдии к еще более невозможному, и это… неожиданно. Они перешли от неловкости к нежности, к непристойностям и снова к нежности, почти не задев неловкости снова, и никогда не говорили о том, что случится, если они выживут. После они стояли вместе в лифте, и когда Гаррус хотел выбрать каюты экипажа, Шепард потянулась к кнопке и нажала свою каюту, ожидая, что он возразит. Но возражений не последовало. Она взглянула на него, как бы говоря «Хорошо?», а он ответил взглядом, словно напоминая «Мы так и не допили ту бутылку».    Было так же просто, как просто сейчас позволить ему пропускать сквозь пальцы волосы и глупо улыбаться посреди медотсека.    — Старайся лучше. Тогда можешь и дальше сопротивляться успокоительным.    Гаррус хмурится.    — Шепард?    — У меня подушки лучше, — заговорщицки шепчет она и почти смеется. Сочувствовать, мотивировать. Просто с изюминкой. — Я даже поделюсь.    — Очень… щедро с твоей стороны.    Она ухмыляется:    — Из меня выходит замечательная хозяйка.    — Да ну?    Чаквас многозначительно кашляет, и Гаррус совершенно невозмутимо убирает руку.    — Слышу, слышу, — отзывается Шепард, с притворной забывчивостью встречая взгляд доктора. — Оставляю твоего пациента поправляться в тишине и покое.    Так просто послать через плечо усмешку, так просто, не желая уходить, задержаться в дверях, и даже проще — скучать по его угловатому присутствию в каюте, думать о нем, как о постоянной величине.    Просто как дышать, и также непостижимо думать об остановке.    III    Первая мысль — она умерла. Вторая — что для мертвой ее слишком сильно разрывает от боли. Третья — что пить с Аленко она больше в жизни не станет.    Не кроган, весом в две тысячи фунтов, не сержант артиллерии, обожающая пострелять, а хорошо воспитанный канадец. Вот за кем стоило приглядывать. «Наверное, скрытая биотическая способность, — говорил он с усмешкой, — сжигаю еду и сопротивляюсь алкоголю».    Она тогда ткнула себя в грудь пальцем, приподняв бровь. «Будь начеку, лейтенант. У кого-то здесь L2».    Он засмеялся и пододвинул ей еще пива. «Ладно, капитан, договорились. Покажите мне, на что способны ваши L3».    Шепард и подумала: а почему нет? Не каждый день свергаешь Спектра-отступника и одним махом спасаешь галактику. Они заслужили небольшой праздник.    Вот только это неправда, потому что L3 не стоит у нее уже несколько лет. Для особого проекта Призрака все только самое лучшее, и с тех пор она пользуется L5. У Кайдена прибавилось бы сил, воспользуйся он им, если бы ей удалось его убедить…    Вот только это тоже неправда, потому что Кайдена не было с ними, когда они победили Сарена, Кайден так и остался на Вермайере. Она не видела его скромной, робкой улыбки три года, и больше никогда не получит возможность показать, на что способны ее имплантаты. Не Кайден, а Эш пила с ней, опрокидывая стопку за стопкой, и Гаррус по левому боку пил из бутылки, пахнувшей туалетной водой, о чем она ему и сказала.    «Это, — с оскорбленным видом произнес он, — крайне дорогой турианский бренди…»    Он никогда не умел выбирать алкоголь. Не умеет. Не умеет…    Тогда она этого еще не знала: до Алкеры, до Омеги, до того, как он показался на пороге каюты с бутылкой дерьмового вина, отдающим очередным очистителем, хотя по правде они и не притворялись, что собираются тратить на него время. До Палавена, до «стоящей штуки», которая, как ей до сих пор кажется, подходила больше для сверхмощной чистки, чем для потребления, но она все равно наполнила два стакана. Его они тоже выпили немного, Шепард нетерпеливо склонилась к Гаррусу, не откладывая в долгий ящик воссоединение.    До набегов на андерсонский тайник с ликерами в Сильверсан Стрип, Гаррус торжественно принес что-то зловеще оранжевое и тихо пузырящееся. Они пили эту штуку, и ее L5 сопротивлялся алкоголю, но Гаррус после единственного стакана осоловел и размяк. «Быстро пьянеешь», — сказала она, а он только усмехнулся и утянул ее на диван. Они наконец смогли отвлечься и уделить время друг другу.    До Земли. До Лондона. До того, как Андерсон при ней истек кровью.    Воспоминания спешат вернуться, сопровождаясь резкими толчками боли и истощением. Интересно, это сойдет за «жизнь перед глазами пролетела»? Не похоже, что она умирает. «Возвращайся живой», — вспоминает Шепард и приходит в сознание.    Вспышка света и — новый толчок боли.    — Гаррус, — выдыхает она. Шепард не знает, где находится, но знает, что он здесь. Он должен быть. Должен…    Теплые гладкие пальцы переплетаются с ее. Шепард сжимает их изо всех сил.    Она пытается снова, выталкивает из горла, по которому будто прошлись наждачкой, слова.    — Гаррус, я же… я…    — Спасла галактику? Снова? — с теплотой, нежностью и малой долей веселья в голосе отвечает он. — Да, Шепард. Ты спасла.    Она старается поднять голову, щурит глаза, которые не желают открываться. Это тренировка на выносливость, но боль так вгрызается в тело, что Шепард прекращает. К тому же пара рук заботливо укладывает ее назад.    — Отдыхайте, капитан, — слышит она незнакомый голос. Доктор, наверное. Шепард надеется, ей ввели дозу, которая свалит и крогана, потому что, черт возьми, даже умирать не так больно. Но прежде всего Гаррус. Она снова слабо, но настойчиво сжимает его пальцы.    — Так я вернулась живой, — хрипит Шепард и чувствует на щеке его дыхание — Гаррус наклонился, чтобы ее расслышать. Она протягивает руку к его лицу, перед глазами плывет. Последний раз она видела его всего израненного. Шепард на ощупь проходит по дорожкам шрамов — неуклюжие пальцы совсем не гнутся. Гаррус ловит ее запястье и прижимает к щеке и остается перед глазами достаточно долго, что она начинает различать знакомые черты и оттенки его лица.    — Хорошо, — почти не дрогнув, отвечает он, но обмануть ее не удается. — Жаль было бы отдавать тебя под суд.    Шепард пытается засмеяться, хотя смех выходит неясным, едва слышным, но Гаррус отлично ее понимает, мандибула под ее пальцем движется. Ей хочется пошутить, намекнуть на дисциплинарное взыскание, но сил совсем нет. Глаза закрываются, не получается выговорить ни слова, и Гаррус осторожно проводит пальцем по ее щеке.    Шепард облизывает губы и пробует снова:    — Надеюсь, мне дают что-нибудь стоящее.    — Для капитана Шепард все самое лучшее, — отвечает он. Сквозь самообладание в голосе просачивается беспокойство. Он не столь уж часто оказывался по эту сторону больничной койки. — В этот раз никаких ангелов?    — Только один, — бормочет Шепард, и Гаррус хмыкает. — С пушкой.    У нее разжимаются пальцы, приятно клонит в сон, и нарастает желание забыться.    — Спи, Шепард, — говорит Гаррус с такой сокрытой любовью, что щемит сердце, — и прекращай сопротивляться чертовым успокоительным.    Несмотря ни на что, Шепард улыбается.