Мелодия спасения

Небо только окрасилось ярко-розовым, и ночная свежесть, прохлада, а также приятный предрассветный сумрак еще не покинули природу. Во дворе послышались топот копыт и сдавленное конское ржание. Сонный дворецкий, громко шаркая, вышел, чтобы встретить раннего гостя, однако тот не торопился вылезать из седла. — Рады приветствовать вас в нашем мэноре! — промямлил дворецкий, словно не помня названия поместья, в котором провел всю жизнь. — Не беспокойтесь, я к Роде, — приезжий в один прыжок соскочил на землю и протянул поводья управляющему, а сам с царственным видом направился в парадный вход мэнора. За дверями его ждал небольшой, даже тесный, с давящим расписным потолком холл. Стены также были украшены картинами в позолоченных рамках, недорогих, но породистых, как поговаривал архитектор, приложивший руку к отделке усадьбы. Наверх вела мраморная лестница, расширяясь и затем разделяясь, будто река в своем устье. Одна ветвь вела к жилым комнатам, другая в приемную, а третья в кабинет хозяина и к комнатам приближенных. Ничего не изменилось ни с его первого визита, ни с последнего. — Сам черт здесь ногу сломит, — пробормотал гость, в полумраке пробираясь к лестнице. Его дорогу освещала лишь тусклая свечка, оставленная у вешалки дворецким. Он помнил, что нужные покои располагаются в конце коридора, а вот какого именно - запамятовал. Учитывая, что в помещениях царил полумрак, скитаться по ним ему не хотелось. На верхних ступеньках первой лестницы появился силуэт - если ему не изменяло зрение - юной девушки в растянутом сарафане, какой бывал на всякой прислуге, кроме приближенных к господину. — Сударь! Сударь! — ее громкий шепот отражался от стен и подобно росписи потолка, давящему на голову, давил на уши. — К кому Вы? — С кем имею честь иметь дело? Прошу извинения за повторения, я не красноречив, — он поклонился ей, будто перед ним стояла герцогиня или даже сама императрица. — Фелиция, с вашего разрешения, младшая горничная в доме герра Эдельштайна. А как прикажете именовать Вас? — Гилберт Байльшмидт, - сухо ответил он и скорым шагом поднялся по лестнице. — Ну так вот что, Феля, отведи меня к своему герру. — Извините, сударь, мне надо убираться, иначе герр Эдельштайн будет зол на меня, — Фелиция подобрала подол своего растянутого сарафана и поспешила ретироваться. — Его комната по крайней правой лестнице и по коридору до конца, дверь с золотой ручкой, - крикнула она на бегу. Гилберт снова остался в одиночестве. Чертыхаясь, он проследовал по указанному пути и замер перед ослепительно белой даже в тусклом свете свечи дверью, будто нарочно выделявшейся из прочей вереницы одинаковых дверей. — Встречай дорогого кузена! — что есть мочи заорал он и отворил необычайную дверцу. Внутри спальни обстановка оказалась не менее изящной, чем дверь. Стены, завешанные бархатными полотнами, и кровать, застеленная того же насыщенно-бордового цвета покрывалом. В дальнем углу возле окна находился туалетный столик, как у тысяч господ и дам, предпочитавших эстетичный внешний вид глубине души. Конечно, встречались исключения, сочетавшие в себе два этих качества, но таковых было меньшинство, меньше сотой части прославленного аристократического общества. — На Вашем месте я говорил бы тише, — спокойно произнес высокий мужской голос. — Некоторые гости спят, и не стоит их пробуждать ранее завтрака. — К черту гостей, Родя! Я приехал! — с напускной грубостью бросил Гилберт. — Гилберт, — хозяин поместья поднялся, но голос звучал также непоколебимо спокойно. — На Вашем месте я бы не позволял себе подобных выходок. Вы не всегда можете предсказать исход каждого слова и каждого действия. — А на Вашем месте, — гость, кривляясь изобразил жест поправления очков и постарался придать лицу серьезное выражение. — Я не стал бы умничать. — Мне кажется, что Вы достаточно совершили на прошлом приеме. Теперь никто из Высшего света не хочет Вас даже подпускать к своей двери. — Напротив, они ожидают моего появления с нетерпением, Родерих. В отличие от тебя, они видят во мне не мота, а... — Даже не напоминайте мне об этом! — Родерих снова нервно поправил очки. — Если бы Ваш покойный отец знал, как быстро растранжирилось его накопленное годами состояние. Он был младшим сыном, и не получил в наследство ничего, а добился всего сам, своими руками. А Вы... Герр Эдельштайн подошел почти вплотную к своему кузену, затем развернулся, и неторопливо вернулся к туалетному столику, и взял с него тоненькую записную книжку в кожаном переплете. — А я в глазах всей Австрии великий композитор похлеще Моцарта. Отец бы гордился моей изворотливостью, — Родерих скривился, а Гилберт продолжал. — И не делай из него святошу, он им никогда не был. Чтобы чего-то добиться в нашем мире, нужно лишь уметь обводить соперников вокруг пальца. Он владел этим искусством в полной мере и преуспел. Тебе стоило бы поучиться у него. — Я вполне самодостаточный человек, уже выучившийся, так что я советую Вам читать лекции в другом месте, например, в публичном салоне для "просвещенных" дам. Что насчет твоих ложных слухов, то оно выйдет боком для тебя и, не дай Боже, для меня. — Ах, ну да, ты же трясешься над своей репутацией, иначе настигнет кара Господня, и тебя выгонят из рукотворного Эдема. — Гилберт, я попрошу Вас обращаться ко мне с уважением и по правилам этикета, а также философствовать на более изящные темы, а коли не умеете, то лучше молчите. К слову, Вы когда-нибудь играли на музыкальном инструменте, к примеру, рояле? — Играл когда-то по прихоти матушки. Теперь разучился уже без практики-то. Боишься, как бы не заставили играть на свадьбе твоей высокопоставленные гости? Не заставят, выкручусь уж как-нибудь. Да и забыли все уже сто лет как о всяком сказанном. — И все же, я хотел бы, чтобы Вы разучили пару простеньких пьесок для публики, — Родерих раскрыл кожаную книжонку и что-то наскоро в нее записал, наклонившись над столиком. — Пойдемте, — согласился Гилберт. Не то, чтобы идея провести день за роялем прельщала его, но, во-первых, он не мог отказать кузену, особенно накануне его венчания, потому что живя одним днем, он не мог быть уверен, что в назавтра ему не понадобится помощь обеспеченного и знатного родственника, а, во-вторых, хоть Родерих и называл его оболтусом и лентяем, но он никогда не упускал возможность чему-либо научиться. Они скоро вышли за порог спальных покоев и проследовали к лестнице, чтобы перейти в рабочее крыло, где располагались рабочий кабинет и музыкальный зал, в котором находилась коллекция экзотических и самых обыкновенных инструментов. По пути они встретили Фелицию, радостно заулыбавшуюся при виде гостя и поникнувшую при виде своего господина. Родерих приказал ей приготовить для Гилберта комнату подле его хозяйской, и они удалились. Вторая встреча оказалась не такой приятной. Две дамы средних лет переговаривались, опершись на перила лестницы. Завидев Гилберта, они замолчали, стремясь подобрать в своих мыслях тему, интересную для него. — Доброе утро, герр Эдельштайн! Доброе утро, герр Байльшмидт. Хорошо ли вам спалось сегодня? — затараторила первая и, не дожидаясь ответа, продолжила. — Мы как раз обсуждали музыку. В наши дни не осталось достойных творений, способных заменить религиозные песнопения. К счастью, есть такие люди, как Вы! — она потянула свои худощавые руки к Гилберту. — Надеюсь, Ваши гастроли прошли успешно? — Смею Вас заверить — все прошло на высшем уровне! — в такт ей ответил он. — Тогда не соизволите Вы сыграть хотя бы несколько Ваших шедевров? Вся Европа восхищается ими, а мы даже не слышали этих мелодий, — подключилась к обсуждению вторая дама, антипод первой. Если первая была худа, как щепка, и даже кости выпирали из-под ее платья, то вторая была в меру упитанна, но на фоне подруги казалась гиппопотамом. Если первая бросала слова с налета, будто опаздывая куда-то, то вторая растягивала каждый слог. — К несчастью, я повредил руку, пока добирался. Так что не уверен, получится ли сыграть... — изобразил на лице вселенскую скорбь Гилберт. — Мы просим Вас, герр Байльшмидт! Все-таки день необычный — свадьба Вашего брата. Когда еще предоставится шанс привлечь в круги своих почитателей стольких человек. — Я подумаю над этим, — Родерих толкнул его локтем. — А пока мы торопимся. Свадебная подготовка, как понимаете, дело непростое. Непременно увидимся на приеме, сударыни. Родерих буквально за руку оттащил его от вполне привлекательных, хоть и не обворожительных, дам. Те пробормотали вслед что-то лестное, как обычно бывало в конце любого разговора, и вернулись к своей пустой болтовне. — Ты хоть понимаешь, что может завтра произойти?! — от возбуждения будущий жених забыл о правилах этикета. — Ты женишься, а я выпью. Может, подцеплю еще смазливую аристократочку, которая сначала побрыкается с манерами и воспитанием, а потом станет страстно обнимать меня, как салонные девицы. — Нет, ты опозоришься, и я опозорюсь! Так что настоятельно советую тебе посвятить этот день обучению. За разговором они и не заметили, как подошли к музыкальному залу. Он выглядел совсем не так, как остальные комнаты и залы усадьбы. Начиная с двери, он казался потертым и облезлым, грязным пятном в девственно-белом доме. Рояль также не внушал доверия, покрытый толстый слоем пыли. Чтобы сесть за такой, следует обладать стальными нервами и львиной смелостью, и оба этих качества оказались у Гилберта, особенно под активным давлением брата. Первые успехи, точнее неуспехи, не добавляли оптимизма, подобно старому рассохшемуся роялю. Под неумелыми пальцами он стонал, дрожал, исторгал режущие слух звуки и всячески препятствовал обучению. Каким-то чудом Гилберт помнил нотную грамоту, да только руки его не помнили. Они то и дело нажимали на другие клавиши, вставляя в протяжный вой новые ноты отчаяния. — Смотрите, Гилберт, — Родерих потеснил ученика, и сам опустился за рояль. — Пальцы должны быть расслаблены, вот так, — мелодия уже не резала слух, даже стоны старого инструмента не мешали, они вливались в гармоничную песню, обволакивавшую все пространство. — Не давите на клавиши, лишь мягко опускайте руки. Теперь попробуйте сами. Гилберт снова занял место пианиста, но ничего не получалось, только скрипы и трески - адская какофония. Как бы он ни старался, но ни по окончании первого часа, ни по окончании второго, ни даже третьего, ситуация не улучшилась. Сначала Родерих спокойно стоял подле играющего и давал ценные указания, но ни одно терпение не выдерживало беспрерывной трехчасовой работы. Он нервно переминался с ноги на ногу, стучал ладонью по бедным клавишам и на ходу записывал что-то в свою кожаную книжечку. Часы пробили второй час, когда учитель неторопливо обошел рояль, снова обмакнул засаленное перо в фарфоровую чернильницу, приготовился что-то зафиксировать в блокноте, уже опустил руку на лист... С пера сорвалась капля и запачкала страницу, и что-то в душе герра Эдельштайна оборвалось. — Гилберт Байльшмидт, я приложил все возможные усилия на Ваше обучение. Я пожертвовал своим временем и своими работами прежде всего в Ваше благо. И я считаю, что Вам негоже так предавать заслуги учителя. — Излишнее количество слова "я" в Ваших репликах, дорогой учитель, — Гилберт поднялся и с издевкой поклонился невидимой публике, словно после выступления. — Мое обучение необходимо исключительно тебе, и это я жертвую своим драгоценным временем. Я удостоил Высший свет своим визитом. — Лучше бы не удостаивал, — сквозь зубы произнес Родерих. — Мне кажется, Вам стоит заняться самообразованием, коли к чужим советам Вы прислушиваться неспособны. Я ухожу, с меня довольно! — он кинул на соседний столик свою кожаную книжечку, засунул перо в чернильницу и развернулся спиной к ученику и гостю. — Оставляю право выпутываться из свитой паутины за Вами. Дверь негромко хлопнула. Гилберт остался наедине со своими мыслями и с чертовым роялем, нежелавшим подчиняться. — Ему надо, он пусть и выбирается. Was zum Teufel?* — пробормотал он. — И в самом деле, неужели я хуже него? Он может бренчать по клавишам, а я - нет? Ну ничего, я ему покажу! Он уселся за клавир и плавно, как его учили, опустил руки, но касание оказалось натяжным, клавиши лишь слегка дернулись и отскочили назад, как ошпаренные. Музыка снова не получалась. — И что я ему скажу? "Прости, я бездарный дурак"? Не дождется! Внезапно ему на глаза попалась та самая кожаная записная книжка, в которую, по-видимому, вкладывал все свои мысли ее владелец. Не думая, он дотянулся и развернул ее. — Собственность герра Родериха Франца Эдельштайна, — прочитал он первую страницу. — Начать новый дневник хочу с конца предыдущего. Я встретил девушку своей мечты. Нет, не то. Елизавета - душа моя, огонь в моей груди, вечный и удивительно теплый, не обжигающий, но согревающий. Тоже не то, — Гилберт пролистал еще чуть вперед. — Ее очи сияют, как две луны, и освещают мою дорогу, мой путь тернистый через все девять кругов ада. Ее алая роза губ манит, что ни один мужчина не устоит. А сердце ее не омрачено пороками человеческими, оно еще способно любить и верить. Сколько он может о ней писать? — еще несколько листов остались позади. — Моя звезда сегодня благосклонно приняла предложение своего верного раба... Нет, это уже выходит за рамки! — он открыл книгу где-то в середине и пролистал немного. — О, вот! Сегодня ко мне приехал мой кузен. Большего мота и пройдохи в жизни своей не ведал. Неужто он решился омрачить мои лучшие дни и лучшие дни моей звезды? Посмотрим, как бы он не учинил очередной путаницы, и как бы о прошлой путанице забыли гости, не то не сносить мне головы! Моя утонченная звезда не простит своего раба, коли мир не будет ей принадлежать. А мой кузен желает того же, однако в отличие от звезды моей Елизаветы прав на то не имеет! Гости не утопили воспоминания о прошлой путанице моего кузена. Две почтенные фрау, встреченные нами на лестнице, учтиво напомнили, что долг великого композитора сыграть публике. А коли композитор ложный? Им-то не объяснишь без скандала сего обстоятельства. Гилберт, помимо прочих своих качеств, также глупец и неуч. Его грубые пальцы не способны выжать ни капли изящества из нашего семейного клавира. Он издевается над ним, но не играет. Такими темпами, ему предстоит изрядно завраться завтра, дабы уйти от гнева толпы и позора. Я не прощу себе, если Елизавета сочтет мою родню необразованными или некультурными. К счастью, ни покойный отец, ни покойный дед не видят этого позора! Иначе бы хватил их удар от столь невежественного поведения. Для аристократа главное - честь и совесть, а коли запятнаешь их, то стоит держать пятна в душе и не выставлять на суд публики, которая сначала аплодирует коронации, а потом и казни. Послышался скрип двери. Гилберт наскоро бросил книжку обратно на столик, а сам попытался изобразить сосредоточенность. Он нажал на клавишу, та отозвалась уже более нежным мелодичным звуком. — Играете? — вошел Родерих. — Уже неплохо, не буду Вас отвлекать, без моей опеки получается изрядно лучше. Я заберу лишь книжонку, коею по забывчивости моей оставил здесь на столике, — он взял желаемое и вышел вон. — Желаю Вам успехов в нелегком деле. Гилберт сконцентрировался на игре, но из головы не вылетали прочитанные слова. Если о нем так думал единственный оставшийся родной по крови человек, то что представляли себе прочие аристократы? Мелодия потекла заместо слез, поскольку мужчины, а уж тем более войны, не плачут, а грусть-то должна покинуть тело и перейти в нечто нематериальное, например, музыку. Он вспомнил, как в раннем детстве мама садилась за рояль и извлекала из него песню, которая влетала в душу и вылетала, вынося прочь грусть, боль и разочарования. Гилберт зажмурился, вспоминая, как он наблюдал за полетом маминых рук, как она изредка поворачивалась и с нежной улыбкой смотрела на свое чадо. Пальцы сами опустились на клавиши и без ведома разума начали играть. Играть ту самую неуловимую мелодию, тот самый вальс, несший в мир исключительно радость и беспечность. Раз за разом повторял он эту композицию до темноты. А как стемнело, поставил пару свечек к пюпитру и продолжил. Разные тональности перепробовал, разные вариации, но первый импульсивный вариант легче всего ложился на душу. От него веяло детством, запахом маминого парфюма и ощущением безграничной свободы, когда мир принадлежал тебе, а ты миру. Изредка герр Байльшмидт прерывался и пользовался своим положением, приказывая служанкам приносить к роялю вина и кушанья, восковые свечи и коробок спичек. Он был сыт и порядком измотан, но счастлив своим превосходством, ведь он победил в первую очередь себя, изгнал из душонки очередной фрагмент отголоска темных веков. Уже перевалило за полночь, когда он вытащил свечу из подсвечника при пюпитре и вразвалку побрел в номер, заботливо приготовленный Фелицией. Едва голова коснулась мягкой пуховой подушки, он провалился в объятия Морфея, усталый, но невероятно довольный.

***

На следующее утро он проснулся в полдень. Солнце стояло в зените, а за окном слышались радостные возгласы. Это могло значить только одно: церемония венчания закончилась, и приближались банкет и вечерний прием. Гилберт нехотя вылез из постели, умылся и побрился, как того требовала мода, достал из походного сундука парадный фрак и еще около получаса вертелся перед зеркалом, как дама, засидевшаяся в девках. Наконец, удовлетворившись своим внешним видом, он вышел к гостям. У подножия парадной лестницы столпились гости в ожидание новобрачных. Но когда начал спускаться Гилберт, все замерли и подняли глаза, будто снисходил к ним сам Господь Бог. Некоторые захлопали, другие же онемели и оцепенело вытаращили глаза. К счастью для Гилберта, вскоре в парадные двери вошли жених и невеста, и он успел незамеченным влиться в толпу поздравляющих. Невеста действительно стоила всех памфлетов и восхищений, записанных Родерихом. Рядом с ней он казался тенью, одним из оттенков ее великолепия, но ему хватало этой роли, чтобы светиться от счастья. Елизавета смотрела на гостей сверху вниз, а на мужа, как на равного ей, будто чуя его преданность. — Как прекрасен этот день! — воскликнул один из гостей. — Он как песня любви и благополучия двух соединившихся сердец, — поддержал его второй. — И к слову о песне, судари, среди нас великий композитор современности! Мне кажется, настало время свадебного вальса, — вклинился в их разговор третий. — Просим, просим! — послышалось со всех сторон. Кто-то пихал Гилберта в бок, стараясь вытолкнуть в центр зала к жениху, невесте и роялю. Впервые за два дня он испытал страх, ноги предательски задрожали, и он неуклюже поплелся к музыкальному инструменту. Гости затаили дыхание, жених схватился за сердце, а невеста с интересом уставилась на чудо-музыканта, о котором много слышала, но которого никогда не видела. Гилберт боялся, что он не вспомнит мелодию, что рояль заскрипит и зарыдает, выдавая нерадивого вруна. Боялся, что кто-то раскусит его, боялся, что... Он просто боялся. С трудом, будто на иголки, он опустился на стул, поставил ноги на педали, а руки на клавиши и закрыл глаза, как накануне, и приступил к игре по инерции. Музыка полилась, соединяя в себе напыщенность мэнора, легкость белоснежного платья невесты, изящество самой невесты, хрупкой Елизаветы, чьи глаза сияли лунами, и нежность материнской заботы. Спиной он не видел первого танца молодой пары, не видел немого восторга зрителей, не видел облегчения Родериха и восхищения Елизаветы. Он просто играл, словно выполняя рутинную работу. Едва последняя нота растворилась в напряженном душном воздухе, тишина уступила место громовым аплодисментам. Аплодисментам даже не прелестным новобрачным, а герру Гилберту Байльшмидту, непутевому лжецу, который смог сотворить невозможное.