Мальчишка.

Хайзенберг никогда не думал, насколько это тяжело и легко одновременно — вести дела с таким шкетом. Он вдвое моложе, на порядок глупее, мало того — «стеклянный» торчок, который чуть ли не слюнями истекает от вида сваренного им мета. Он делает одну глупость за другой, раз за разом, и это сводит ученого с ума, заставляя скрипеть зубами в немой ярости. Ему противна, ненавистна его рожа, он бесполезен в большей степени, он выводит его из себя, так, что хочется накинуться и разбить ему ебало, выбить пару зубов, сломать нос, заставить захлебываться и давиться сгустками крови. С одной стороны давит недоверие Скайлер, с другой — то, что Джесси постоянно попадает в разные передряги. Уайт иногда думает, что ему стоило бы прекратить все и бросить варку, но осознание того, в какой заднице окажется его семья после его смерти вынуждает раз за разом возвращаться в этот бизнес. Иногда Уолтер даже не знает, кто сейчас ему важнее. И если бы он знал, что его жена попала в неприятную ситуацию, а с другой стороны кто-то держал бы в заложниках Джесси, он не знал бы, кого выбрать. Его влечение к напарнику — что-то вроде настолько яркой ненависти, что в поисках подпитки он постоянно жаждет слышать его голос и знать, что он в беде, чтобы было за что на него сорваться. И снова довести его до крика, до злобы, видеть, как полупрозрачная синева его глаз темнеет в дикой ярости. Это настолько сильно прожигает изнутри, словно внутри что-то воспламеняется при каждом вздохе. Он вытворяет такую херню, что иногда Уолтер опускает руки и закрывает на это глаза. Он, мать его, мальчишка, который убивает свою жизнь на дурь, мет и траву, мальчишка, который совсем еще ребенок, которого выкинули во взрослую жизнь, не пытаясь даже помочь. Он ненавидит родителей Пинкмана, не потому что они эгоистичные выблядки, нет. Потому что из-за их дебильного решения Уайт чуть не спалился перед Скайлер. Он сам себя убеждает в этом, когда узнает всю историю от Джесси. От задыхающегося Джесси, лишившегося засраной толстовки, футболки и с ярким, синеющим укусом на шее. Потому что когда он орет на Джесси в их портативной лаборатории, когда он, захлебываясь злобой и… восхищением? — смотрит в глаза Пинкмана, взгляд которых все звереет, он ощущает странное, неясное ощущение. И когда тот накидывается на него, Уайт хрипло рычит, обжигаясь о его кожу, горя от его прикосновений. Он бесит. Он вымораживает, до мозга костей. Он орет в ответ, и буквально через секунду они валятся на пол, Джесси седлает его бедра и сжимает пальцы на его горле, рыча, как подстреленный волк. Уолтеру на мгновение становится страшно, а затем, когда он натыкается на его взгляд, все тело словно простреливает насквозь. И ему кажется, что он сходит с ума, потому что ощущает, как болезненно и напряженно пульсирует член под его штанами. Примерный семьянин и хороший муж, никогда не мысливший о том, чтобы изменить своей милой Скай, больше всего на свете мечтал сейчас завалить его на пол и выебать, так, чтобы Джесси подмахивал и стонал как шлюха, старающаяся за дозу «стекла». Парень сам скатывается с него и тяжело дышит, закрывая лицо руками. Он даже не знает, во что ввязался сейчас. Прокашлявшись, Уайт накидывается на него, словно изголодавшийся зверь, и не встречает сопротивления. Джесси вцепляется в его плечи и смазанно кусает за нижнюю губу, хрипло шипит что-то про старого извращенца, но стаскивает с него рубашку, тянет вытянутую домашнюю футболку на себя. — Ты паршивый… мелкий… ублюдок, — хрипит химик, впиваясь в его шею, оставляя алеющий след от зубов и раздирая ворот футболки. Дрожащими от напряжения пальцами Пинкман расстегивает ширинку своих штанов и ногами стягивает их вниз. Он хочет не меньше своего напарника, и его буквально трясет. Уайт снимает свои спортивные штаны и наваливается на парня, почти что вгрызаясь в его губы рваным поцелуем. Со Скай никогда не было такой дикой, животной страсти, когда ты думаешь лишь о том, как выебать того, кто под тобой. Она была желанной, красивой, возбуждающей, но не такой… Не Джесси. — Кошелек, — сипит парень, жмурясь от того, как грубоватые пальцы напарника ласкают головку, размазывая выступившую смазку. — Там гандоны, в-внутри… На недолгое время рука исчезает, и Уайт роется в толстовке парня, ища кошелек, и, когда находит, он вытаскивает оттуда одну-единственную упаковку, надрывает и раскатывает скользкий и холодный латекс по стоящей колом плоти. — На живот, быстро, — приказывает он парню, и тот разворачивается, чуть приподнимая задницу. — Уже не впервой? — мрачно ухмыляется химик, прижимаясь к нему. Тот вздрагивает и шепчет как-то очень виновато: — Ты первый, блять… Толчок внутрь заставляет его закричать, зажать обеими ладонями рот и выгнуться. Дикая боль, не сравнимая ни с чем, разливается по телу, но Джесси, глотая слезы, пытается терпеть, чтобы не казаться настолько жалким. Уолтер накрывает его член рукой, сжимая немного у основания, и упирается одной рукой в стенку трейлера. Движения немного резкие, но размеренные и не особо глубокие. Хочется, конечно, больше, но его задница такая узкая, что дальше просто не получается. — Расслабься, паршивец, — требует Уолтер, и Джесси пытается подчиниться ему. Внутри все нестерпимо жжет, в груди словно горит пожар, и сейчас он разрывается напополам, не то от ненависти к Уайту, не то от желания умолять его о более грубых и жестких толчках. Ученому кажется, что от того, чем они заняты, качается трейлер, а стоны Джесси слышно на улице. И в кои-то веки ему насрано, что подумают соседи. Потому что, кончая, он запрокидывает голову и тянет его имя, срываясь на хрип. Еще пару минут они лежат рядом, молча смотря в потолок. Джесси нервно курит, чуть подрагивая от одного из самых ярких оргазмов в своей жизни, Уолтер просто приводит в порядок свои мысли. Только что он выебал своего напарника. Парня. Нет, не парня — мальчишку. Сопливого мальчугана, который создает ему тучу проблем. Ненавистного. Тупого. Нарывающегося. Сопляка. Уайт ухмыляется и нашаривает на полу очки, случайно задевая Джесси, который шумно втягивает через зубы воздух от одного прикосновения. Лучшего напарника он и не мог себе найти.