Джей

Дереку шесть, когда однажды утром на его предплечье впервые отчетливо проступает метка его будущей пары. Это четкая, аккуратная буква «Джей». И Дерек отчего-то уверен, что она первая, что именно с нее начинается имя его второй половинки, хотя бывает по-разному. Кому и просто инициалы достаются, а кому и все имя целиком, правда, только со временем, и далеко не всегда отсчет начинается с первой буквы. Но Дерек все равно точно знает, что его «Джей» – именно Джей. Ему очень нравится ее простота – никаких тебе завитушек или, не дай Бог, листиков-цветочков, как успела до того напугать его Лора, которая получила свою метку почти сразу после рождения, успев привыкнуть к ней, ощущая, как нечто само собой разумеющееся, и теперь радуется за брата, кажется, больше него самого. А на следующий день рождения дарит справочник женских имен с ярко-розовым картонным сердцем в качестве закладки искомого раздела. Дерек для приличия презрительно фыркает и отодвигает это по-сестрински ехидное подношение подальше до самого вечера, а перед сном зовет ее в свою спальню, и они до самого утра гадают – каким же на самом деле окажется имя его Судьбы. Лоре нравится Джейн, ну или Джульетт, Дереку же ближе Джоанна. А может, Дженнифер или Джанет? Джастис? Джеки?.. Нет, Джоанна Хейл звучит как-то лучше. Впрочем, это совсем не важно, Дерек точно знает, что будет любить свою пару до конца дней, даже если ее будут звать Джордан. Время идет, и когда младшему Хейлу исполняется пятнадцать, в его жизни появляется Пейдж – любительница виолончели и выразительного закатывания неправдоподобно-фиалковых глаз под вьющейся темно-каштановой челкой. В ее первом имени нет ни единой буквы «Джей», зато есть во втором – Джессика, Джесси или просто – Джей. Кроме того, на внутренней стороне ее запястья, надежно скрытая ярко-синим напульсником красуется почти такая же аскетичная, как у него, «Ди». Дерек влюблен без памяти. Дереку нравится в ней все до последней родинки, особенно той, что оккупировала нежную персиковую щеку. Когда Дерек впервые касается ее губами, то счастливее него, кажется, нет никого на свете… Все заканчивается, едва начавшись. Просто укус. Просто Пейдж его не принимает. Просто его золотые глаза окрашиваются в так любимый ею синий. Дерек считает, что умер вместе с ней. Он бы хотел. Но время мчится вперед, и ему нет никакого дела до мыслей одного конкретного юного оборотня, лишившегося своей пары. Поправка: предположительно, лишившегося. Имя Кейт – вовсе не Кейт, а Джоанна Кетрин (да-да, именно Джоанна, как тому и хотелось), но она терпеть не может ни то, ни другое, поэтому Дереку строго-настрого воспрещается называть ее как-либо иначе. Дерек не против. Дереку все равно, ведь справа на стройном, подтянутом бедре у нее довольно светлое, но до странности четкое «Кей», последняя буква его имени. Поэтому Дерек готов звать ее как угодно, лишь бы она продолжала кривить свои пухлые, резко очерченные губы в соблазнительных усмешках, сдавленно вскрикивать в такт его порой бестолково-хаотичным, но яростно-страстным толчкам и влажно выдыхать в его разгоряченную любовной схваткой шею хриплое: «Глупый волчонок». Лишь бы она жила… Дереку шестнадцать, когда его Кейт, его ослепительно прекрасная Кейт, с волосами цвета спелой пшеницы, с глазами чище лесного ручья, оказывается Чудовищем. Именно так, с большой буквы. Она живет. Эта лживая сумасшедшая сука живет. Как он и просил. А его семья… Мертва. Мама, отец, жена Питера – тетя Маргарет, их дочери – близняшки Мэри и Кристин, сын – малыш Бо, беременная тетя Оливия с мужем Виктором… И нет, он и на этот раз не умер вместе с ними. Он, блядь, жив. Почему он, блядь, опять жив-то?!.. Дерек не понимает. Дерек ненавидит. Ненавидит весь мир. Ненавидит будто проклятый Бикон Хиллз. Ненавидит повернутую на охоте Кейт. Ненавидит эту одинокую, ни хрена не облегчающую ему жизнь «Джей», заставившую его так обмануться. Но больше всего он ненавидит себя. Он ненавидит себя так сильно, что его тошнит. Лора едва успевает отобрать у него аконитовую настойку и рябиновую щепку. Едва… Метки на его левом предплечье больше нет. Только ужасный химический ожог и глубокие борозды от собственных когтей. А они с Лорой, скрепя сердце, оставляют впавшего в кому, обезображенного рябиновым огнем Питера на попечении круглосуточной сиделки и отправляются в Нью-Йорк, навстречу новой, чуть менее кошмарной, жизни. Ну, они на это надеются. Дерек все еще ненавидит себя, но… Время, как известно, лечит все, даже это. А если и не лечит, то хотя бы притупляет боль. И стирает ее следы. Да и оборотническая регенерация без дела не сидит. Дереку двадцать три, и Лора в земле уже больше года, Питер обзавелся премилейшим хобби – воскресать всегда и везде, а он сам давно уже не бета. Он Альфа. Пускай и с несколько странной стаей, слепленной из кучки обращенных подростков и двух чудом уцелевших (здравствуй, Кора) кровных родственников. Ах да, однажды, после яда канимы, многочасового купания в школьном бассейне, чудесного спасения оттуда и снова яда канимы (Дерек до сих пор не понимает, как ему вообще взбрело в голову обратить Джексона?! Хорошо еще, в дракона не превратился, с его-то характером!..), но не суть, в общем-то, главное, что на его левом предплечье вновь появляется метка. Видимо, Вселенной стало, наконец, стыдно, и она решила отдать Дереку все долги разом. Потому что на этот раз это сразу несколько букв, чтоб уж наверняка, складывающихся во все такое же простое, ласковое: «ДЖЕН». Когда Дерек спустя полгода приходит в школу за своими непутевыми щенками (плюс один не менее, а может и более, непутевый человек) и встречает Дженнифер Блейк, его умудренный страданиями и новоприобретенной силой (и ответственностью) волк недоверчиво поводит ушами и тщательно принюхивается, а затем осторожно тянет прочь. Правда, потом, на пару с ним почти издыхая, приводит Дерека прямо к ней. Ну, скорее, конечно, к своим волчатам, но их как всегда не дозовешься, а, в отличие от остальных, всегда готовый прийти ему на помощь Стайлз в последнее время сам не свой, а посему тоже шляется неизвестно где. И от этого почему-то иррационально больнее, чем от полученных ран. Поэтому, да, Дерек без сил рушится перед, может быть, наконец-то, своей «ДЖЕН» и вырубается, желая лишь одного, чтобы, если она все же не его, больше не очнуться… Дженнифер почти не пугается его, окровавленного, с клыками и когтями, подвывающего от боли в медленно, неохотно затягивающихся ранах (наоборот – она больше страшится ЗА него), и спасает, не требуя ничего взамен. Она делит с ним постель, и кажется, что естественнее нет ничего на свете. В его руках она непривычно тихая, но мягкая и податливая словно глина, а еще у нее очаровательный смех и ямочки на щеках. Совсем как у Пейдж. Она даже пахнет чем-то до странности знакомым. Каким-то обманчивым обещанием уюта, спокойствия и тепла. Дерек почти уверен, она и есть его вторая половинка. Та, что он так долго и мучительно искал, теряя и ошибаясь, только ключевое слово здесь – почти… - Дерек, да очнись ты! Кругом творится какая-то херня, а тебе тут шуры-муры развести приспичило! Ты хоть знаешь, кто такая эта твоя разлюбезная Дженни?! Да сучка похлеще незабвенной Кейт! - Заткнись, Стайлз! О чем ты вообще?! - Так мне заткнуться или все же рассказать, о чем я? Ты уж определись, волче! А то я, знаешь, могу ведь и в самом деле заткнуться и умыть руки, а эта девка тебя завтра в жертву принесет, не успеешь оглянуться!.. А вообще, глаза надо получше разувать, прежде чем тащить в койку очередную психопатку, блядь! Что ж ты такой кобель-то слепошарый! – размахивает руками Стайлз, так экспрессивно, как всегда, впрочем, что цепляется рукавом рубашки за торчащий из стены лофта хрен пойми сколько времени гвоздь. Раздается отчетливый треск, и половина несчастного рукава остается висеть, Дерек досадливо взрыкивает и вдруг давится очередной порцией воздуха. У Стайлза на руке, точь-в-точь в том же месте, что и у оборотня, всего две буквы, но это и неудивительно, ведь ему всего шестнадцать, важно другое – что это за буквы. Это крупные, четкие до боли «Ди» и «Эйч» в россыпи родинок, точно в венке. Таких совпадений просто не бывает. А сердце между тем сбивается, замирает и вдруг начинает биться вновь – уже совершенно в другом ритме, ритме сердцебиения гребанного Стилински. И волк, волк тихонько приветственно скулит, елозит по полу хвостом и лижет прутья клетки, во все глаза, как и Дерек, пялясь на строгие буквы, признавая. И все становится на свои места. Наконец. Пиздец. - Когда ты собирался мне сказать? Ты вообще собирался? – хрипит Дерек, не в силах оторваться от своих инициалов на бледной коже застывшего пойманным в силки кроликом мальчишки. - … Дерек наконец буквально отдирается от него и недоуменно смотрит на свое обнаженное предплечье: - Джен?! - Эм-м-м, вообще-то, Дженим, – отмирает Стайлз, счастливо блестя глазами. – Ну, знаешь, если тебе интересно. – И улыбается, паршивец, так широко, так радостно, медленно подбираясь ближе и уже нацеливаясь на Дерека всеми своими неуклюжими конечностями. Дерек думает, нет, Дерек знает, что хуже пары для него просто не придумаешь. Но… Но всегда есть Скотт, поэтому лучше не гневить Судьбу и дальше и забрать, наконец, то, что дают. Нет, ну надо же! Дженим… Дженим или Стайлз Хейл. Неплохо, а?.. Да, Скотт определенно хуже. *** Спустя часа два. - Я чего заходил-то, – отрывает голову от обнаженной груди Дерека столь же обнаженный Стайлз, – училка наша – Дарак, говорю. И не сегодня-завтра пустит нас всех сначала на фарш, а потом на питательные котлетки для Неметона. Я слишком молод и влюблен, чтобы умирать. Что делать будем?.. Дерек глубоко вздыхает, снова пригибает Стайлза к себе, ерошит и без того взъерошенную макушку и урчит: - До утра подождут и она, и Неметон. - Ок, – легко соглашается Стайлз и вновь принимается лениво путаться пальцами в соблазнительной густой темной дорожке, уходящей его такому недалекому, но любимому оборотню прямо между ног. А что? Ему мало двух раз за ночь. Он вообще, если хотите знать, уж было думал, что так и помрет девственником, с такой-то неразборчивой на кандидатов на «долго и счастливо» подслеповатой половинкой. Почти свихнулся от обиды и недотраха. - Стайлз? – замечает коварные манипуляции вблизи самого дорогого Дерек. О, ну да, когда ему нужно, он все замечает! А как Стайлз вокруг него уже много месяцев круги нарезает от нетерпения закрепить проснувшуюся связь, этого мы в упор не видим! Придурок. - Мне казалось, ты удовлетворен?.. - Как бы не так, волчара. Ты мне должен, как минимум, дюжину оргазмов каждую ночь за все проебанные тобой дни нашего знакомства. Ты меня понял? И вообще, ты же сам сказал – подождут. Я свою пару, наконец, уломал на признание и затащил в койку, так что… Весь мир подождет. Дерек заталкивает малодушную мысль о том, что Скотт, быть может, не такой уж и плохой вариант (может, его тоже зовут как-нибудь близко к Джен?) на самые задворки сознания. Но, постойте-ка, Стайлз сказал, влюблен? Влюблен?! Господи! Так, нахер Скотта, кто это вообще? Дерек знать-не знает и знать не желает. Желает он отныне и навсегда только одного человека. - Детка хочет секса – детка его получит. Столько, сколько сможет выдержать. - Офигенно. Я могу много. Очень много. И не называй меня деткой, – принимается довольно возиться под ним Стайлз. - Как скажешь. Детка, – целует покорно раскрывшиеся ему навстречу, соблазнительно припухшие губы Дерек. В конце концов, природа и Судьба никогда не ошибаются, а все ошибки, что Дерек совершил до этого момента, он совершил для того, чтобы наконец дождаться своей «ДЖЕН» – своей единственной и неповторимой пары. Своего Стайлза. От которого ни разу не пахнет ничем, кроме ноток пота, персикового геля для душа, Аддерала, извечного беспокойства и, как ни парадоксально, беззаботного лучистого детского счастья. И Дерек, кажется, готов утонуть в этом аромате. Впервые, с тех пор, как на его предплечье появилась «Джей», он чувствует небывалое умиротворение. Он счастлив. Абсолютно. Всеобъемлюще. Пока счастлив Стайлз. А он определенно счастлив, самостоятельно насаживаясь на Дереков член и, прижмурившись, выдыхая прямо ему в губы: - Больше никому. Никогда. Мой. Ну что ж. Аминь.