Небеса оплакивали Небо.

- Ты веришь в Бога? - собственный голос звучит глухо и кажется чужим. Он неприятным треском врезается в сознание. - Не задавай идиотских вопросов, - Занзас отвечает лишь пару минут спустя. Взгляд у него очень выразительный и красноречивый, явно намекающий, куда может пойти Савада с такой глупостью. На улице пасмурно и слишком прохладно для середины лета. На почти черном небе россыпью бриллиантов горят звезды, сейчас они такие красивые, далекие, холодные и никому не нужные. В кабинете босса Варии светло, как днем: горит люстра, светятся бра на стенах и небольшой клубок пламени, который Занзас изредка подкидывает в воздух и нехотя ловит. К слишком яркой атмосфере глаза Тсуны привыкают не скоро, а поначалу и вовсе слезятся. - А я тоже в Бога не верю, мне больше нравится думать, что он не один, - Савада машет рукою в воздухе, словно это поможет ему мысленно их всех сосчитать, - а скажем с три десятка. Тсуна макает очередной эклер в чай и не спеша откусывает небольшой кусочек. Он очень любит такую выпечку, но в Варии таким не угостят, приходится самому покупать. - Хоть сотня, это все бесполезно, - в бокале у варийца тихонько звякает еще не растаявший лед. Допив виски, Занзас ставит бокал на пол и откидывается на спинку дивана, рассеянным взглядом скользит по потолку. На японца не хочется смотреть, он уже достал, уж лучше белый потолок. Потолок сейчас кажется вечным. - Ну почему же? Мне вот хочется завтра встретится с Богом отвечающим за праздники и веселье, - голос звучит спокойно, даже с нотками радости, словно предчувствуя завтрашний праздник. - Чтобы были танцы, выпивка рекой, оглушительная музыка и горячие женщины! Савада облизывается и мечтательно улыбается, но некому сейчас оценить его улыбку, его собеседник увлечен созерцанием потолка. - Неплохое сопровождение для похорон, ты уже выбрал гроб? - вариец скалится и сложно понять чего больше в его вопросе: радости или злости. - Неа, не хочу этим заниматься, - Тсуна тянется за очередной сладостью. - Потом все Гокудера организует, у него это получится лучше, чем у меня. - Твоя курица-наседка и так невменяемый, а после вообще с катушек слетит, - хмуро замечает вариец. Правую руку Дечимо Занзас терпеть не может, хоть и был вынужден смириться с его существованием, иногда, он все же бывал полезен. Мужчина идет к бару, долго и придирчиво выбирает очередную отраву, иногда ворочая бутыль или стукая по горлышку. У него смятая рубашка, пиджак и галстук еще в самом начале вечера были закинуты на рабочий стол, поверх, возможно, важных документов и босые ноги. У себя в резиденции Занзас любит ходить босиком. Тишина давит, словно многотонная плита, надо срочно что-нибудь сказать. - Ну, Гокудера-кун, еще далеко не самый чудной, - замечает японец. - У тебя вообще, что не хранитель, то придурок. - Занзас, ты уверен, что хочешь обсуждать моих хранителей? - Тсуна встает с дивана и идет к двери, ему хочется погасить свет. - Твои варвары ничуть не лучше. - Заткнись, - в Саваду летит пробка из-под очередной дорогостоящей и эксклюзивной гадости. Юноша перехватывает её у самого лица, делает глубокий вдох, ведет носом вдыхая спиртные пары и чуть поморщившись аккуратно кладет её на полочку книжного шкафа. Ему так и не разрешили взять из него ни одной книги, хотя, Савада не был уверен, что варийцу так сильно они и нужны. - Нехорошо кидаться разными предметами в людей, тебя разве не учили этому в детстве? У Занзаса красивые бардовые глаза, как венозная кровь, что толчками вытекает из пробитой грудины недоброжелателей. Но сейчас он смотрит хмуро и недовольно, взгляд этот не предвещает ничего хорошего. Рядом с этим человеком вообще ничто и никогда не предвещает ничего хорошего. - Савада, ты слишком обнаглел, может хоть пуля в лоб поставит тебя на место. Вонгола пьет из горла быстро и жадно, пролитая мимо янтарная капля скользит по подбородку, шее и прячется за воротником рубашки. Вариец любит разговоры о простреленном черепе, любит приставлять к виску Тсуны пистолет, снимать его с предохранителя. Он любит смотреть, как Савада неспешно отводит его руку, устало прикрывает глаза, вздыхает, косится на него с осуждением, а после называет фетишистом. Савада смотрит на часы, чуть ослабляет галстук, и так и не щелкает по выключателю, не спеша бродит по кабинету. 3а окном темно, в кабинете слишком ярко, в Италии слишком холодно, в мире беспорядок и хаос, а время все бежит и бежит без оглядки вперед. - Через десять часов и семнадцать минут у меня встреча с Бьякураном, - будничным тоном сообщает он, но брови все равно немного хмурит. - Уже наложил в штаны? - вариец хватает его за ворот рубашки, и притягивает к себе, свободной рукой тут же впиваясь в ягодицы. - Это неразумно, я все еще жду завтра Бога праздника и веселья, - Савада трется бедром о пах, и встав на цыпочки лижет шрам на ключице. На языке остаётся аромат кожи и та самая янтарная капелька. - Мусор, ты почти проиграл, а на кону стоит семья, честь Вонголы, власть в мире, - тихо рычит вариец на ухо, обдавая горячим дыханием и запахом алкоголя. Занзас всегда горячий, от него вечно волнами идет жар пламени и ярости. А еще он не любит холод, это напоминает ему о заморозках, бьет по самолюбию и на подсознательном уровне вызывает страх, но об этом знают лишь единицы, случайно догадавшиеся, на интуитивном уровне. Тсуна не был уверен, знает ли о своем страхе босс Варии, скорее всего он не зацикливался на такой мелочи. - Обязательно произойдет что-нибудь хорошее, - юноша прижимается к варийцу, обнимает за шею, выгибается в его руках. - Я верю в это. Ну и в Бога веселья. Занзас шумно выдыхает, рычит, недовольно скалится, запускает ладонь в вечно торчащие в разные стороны волосы и больно дергает, заставляя закинуть голову, смотреть в глаза, встать на цыпочки. Почувствовать себя слабой, безвольной марионеткой в огромных руках. - Ты сдохнешь, как последняя скотина в скором времени, - Занзас проводит языком по приоткрытым губам, но не целует, рубашка выдернута из брюк, мозолистая ладонь скользит по впалому животу, и жар разливается по всему телу. - Ну, может и не как последняя, не преувеличивай, - Савада усмехается, обнимает еще крепче мужчину, целует недовольно скривленные губы. Получается грубо, слишком влажно и жестко, они кусаются, давятся от нехватки воздуха и слишком глубоко просунутого языка. Получается слишком отчаянно и неаккуратно. - Мусор, почему такое идиотское решение, почему надо ехать на переговоры в одиночку? - у Занзаса глаза цвета крови, кровь горячая, а взгляд холодный и колкий. - Так надо, так будет лучше для всех, - японец выгибается под умелыми ласками, его уже начинает передёргивать от нетерпения, но смотрит он прямо, стараясь не отводить взгляд, стараясь если не передать, то хотя бы убедить в своей вере варийского босса. Ну, или самого себя. - Ни хуя так не лучше, - Занзас кусает за шею, на белой коже тут же появляются красные следы зубов. - Я могу выделить своих офицеров, чтобы подстраховали твою тощую задницу. - Ты вообще не имеешь права жаловаться на мою задницу, - Тсунаёши гладит пах любовника и нетерпеливо дергает за красный ремень. - Я поеду один, не надо твоих головорезов. Все будет хорошо. Тсуна уже дышит рвано, нетерпеливо пытается расстегнуть чужую рубашку, ему слишком жарко возле Занзаса, хочется большего. До переговоров осталось десять часов, будущее так мрачно, а надежда слишком призрачна и невероятна. Времени совсем не хватает, оно убегает сквозь пальцы, а идеально продуманный план кажется сейчас невыполнимым и слишком жалким. - Ничего не будет хорошо, - вариец сжимает хрупкое тело в объятиях, ещё немного и точно начнут трещать кости, - а на твою задницу у меня прав больше чем у тебя, мусор. - Конечно, - тихо произносит юноша и выразительно облизывается, он устал ждать. Где-то глубоко в сознании отчаянно бьётся мысль, что всё пойдет прахом, что надо срочно связаться с Кёей и Ирие, что надо всё переиграть, срочно придумать что-то новое. Но ничего не выходит, его утаскивают в хозяйскую спальню и грубо, как впрочем и всегда, кидают на кровать. А вскоре весь мир меркнет, отдавая первенство боссу Варии. Тела сплетаются в клубок, хочется двигаться быстрее, а то и вовсе замереть, хочется еще крепче прижаться к шрамированному, обжигающему телу, а то и вовсе слиться с ним, стать единым целым. Дыхания совсем не хватает, собственные стоны рвут горло, но не желают срываться с губ, сердце стучит, как бешенное, грозя вот-вот выскочить из груди, а мокрые волосы липнут ко лбу и вискам, лезут на глаза. Но это не важно, не имеет значения, сейчас вообще нет ничего кроме властных губ, сильных рук и опьяняющего жара внизу живота. Сейчас всё потеряло свою значимость, лишь одно время всё бежит в перёд и бежит, унося с собою последние часы. Осталось ведь совсем немного, а потом… А потом лишь неизвестность и призрачная надежда, что едва ли видна на горизонте и, может быть, смиловавшиеся боги. Италия – знойная страна, там почти никогда не бывает холодов, а уж тем более в середине лета. В этой стране слишком жарко и не только из-за климата: пылающие сердца людей, кровавые разборки и бурные праздники согревают этот полуостров. Но той ночью было слишком холодно, ветер, пробирающий до костей, был непривычен, а с утра пошел дождь, медленно переходящий в ливень. Все это было так неуместно, стихия, словно взбесилась, показывая своё отвращение и недовольство мировым хаосом и мафиозным беспределом. Но до этого, никому не было дела, все смотрели на часы и нетерпеливо ждали неизбежного, словно чужая смерть могла бы хоть что-то прояснить или помочь найти решение. Время бежало вперёд ни о чём не жалея и никого не щадя. Лишь затянувшееся чёрными облаками небо, поливавшее землю ледяной водой, оно по-своему плакало. Небеса оплакивали Небо.