Сборник драбблов по Seventeen

      Вернон умеет меняться в мгновение ока. И вроде только, что напротив сидел милый ребёночек – обнять/потискать, а потом бац, у малого что-то в голове щёлкает, и он уже губы облизывает призывно, смотрит, вглубь своих чёрных омутов затягивая, а там черти-черти под непроглядной толщей воды, и двойное дно.       Вону жутко каждый раз от таких перемен, а ещё от самого себя противно становится, потому, что в каком бы состоянии Хансоль не был, его одинаково сильно хочется. Когда он смотрит взглядом “я маленький ребёнок, любите меня, пожалуйста” хочется обнять его, поцеловать в щёку, на колени себе усадить и что бы действительно всё мило до розовых соплей. Когда Хансоль смотрит взглядом “нагну и выебу”, Чону хочется в ответ ещё круче посмотреть и улыбнуться, шкодливо, так, что бы “вызов принят”. И хочется подтянуть младшего к себе, дразнить, касаясь невесомо и не позволяя поцеловать нормально, что бы до болезненного возбуждения и зашкаливающих эмоций.       Вернон вроде видит все эти смятения и противоречия в глазах Вону. Вону и сам это понимает, замечает, как тот взгляд отводит, как старается не оставаться с ним наедине, что-то в голове взвешивая, каждый раз, когда касается старшего, а когда говорит ему что-то, то аккуратно слова подбирает.       На самом деле Вону бы хотел сделать что-нибудь неправильное, противоречащее его образу, его характеру, поступить как хён, в конце-то концов. Ему хочется зажать младшего где-нибудь у стенки в коридоре, пока все спят, или в пустой гримёрке один на один, (хотя такой удачи хрен дождёшься) схватить за ворот и притянуть к себе для поцелуя. И вот тут только два развития событий: либо Хансоль прикинется дурачком-ребёнком, спрашивая: “это новый вид фансервиса, хён?”, либо возьмёт всё в свои руки, и выпустит чертей наружу, пробивая двойное дно. И вот тогда Вону вряд ли уйдёт от него в целости и сохранности. По крайней мере, в сохранности своей задницы он сильно сомневается.       Теперь, когда Вернона словно заклинило, словно у него в голове закоротило какой-то проводок, не позволяющий эмоциям пробиться наружу, Чону снова страшно. Но не потому, что младший смотрит, соблазняя или умиляя, а потому, что он смотрит совсем никак. Взгляд абсолютно пустой и полностью в себя. И хочется за плечи его схватить, и хочется потрясти со всей силы и заорать: “хей, вернись, что с тобой такое?” и надеяться, что это действительно поможет устранить странные неполадки, непонятно чем вызванные.       Но теперь, когда с кухни все давно ушли, а Вернон так и не отвис, продолжая пялиться в одну точку, у Вону серьёзные сомнения и в своей адекватности тоже, потому, что он сползает с насиженного места, подходит к младшему вплотную и опускается на пол, садясь у его ног, словно верный пёс. Чон кладёт ладонь на колено Хансоля, заглядывает ему в глаза и спрашивает: “всё нормально?”. Вернон взглядом цепляется за лицо Вону, и в глазах у него: “всё плохо, хён, очень плохо”, но он кивает неуверенно и кусает губу, что-то взвешивая в мыслях. Это отражается на его лице. Все эти сомнения, раздумья, правильность и неправильность ситуации.       А Вону подтягивает Хансоля к себе и целует. Вот так просто, словно может делать так каждый день, и каждый раз, когда захочется. Сначала просто касается его губ своими, а когда у того глаза округляются, от непонимания, и рот на автомате открывается, лезет языком внутрь, затягивая в нормальный, взрослый поцелуй.       Вернон подвисает сначала, ещё больше, чем раньше, а потом на лице у него появляется щенячий восторг и столько радости, что всю комнату осветить можно. Он тянется обнять старшего, прижимается сильно-сильно, целует в ответ и холодными ладонями под кофту лезет.       Вону думает, что если Вернона и возможно вывести из его странного транса, то видимо, только таким способом. И он вообще-то совсем не против.