Х*й в облаках

Расстроившись и набравшись дополнительно прямо из горла калифорнийских впечатлений (пока Лева был в ванной) после вчерашнего неудачного вечера, Костюня заспался – проснулся лишь в полдень... и почувствовал, как каменеет, глядя на высокий недосягаемый потолок трехметровой с гаком добротной сталинки. Прямо над кроватью по центру от него и Левочки дамокловым мечом невыполненного супружеского долга висел тот самый... резиновый хуй. «Бля», - неинтеллигентно подумал интеллигент Костюня и потянулся всей растопыренной пятерней, не вставая с кровати, за фаллоимитатором на потолке, отчетливо понимая, что достать его невозможно. «Присосался, сука», - скупо констатировали мозги. Вероятно, девайс в процессе метания действительно каким-то немыслимым способом закрепился своей присоской за потолок и теперь откровенно намекал с высоты еще не птичьего полета, но уже перелома конечностей средней степени тяжести на вчерашние тонкие обстоятельства указующим перстом, а точнее, копией мужского полового достоинства. Рядом, пробуждаясь, беспокойно заворочался и заметался по расхристанной за ночь кровати голый Левка. Спросонья он, забыв о вчерашней ссоре, по привычке поцеловал Костюню в плечо, еще не открывая глаза. Костя мысленно перекрестился про себя и крепко зажмурился, потому что помнил: на взводе Левочка легко своим голосом перекрывал вой пожарной сирены, рекламу по телевизору и даже новогоднее обращение главы государства ко всем россиянам. Но мгновенного вопля не последовало, и Костюня аккуратно приоткрыл один глаз. Необычайно тихий Левочка лежал на кровати, прислонил к вискам руки и мучительно вглядывался в потолок. Дело было в том, что накануне вечером, поджидая Костюню, Левчик слушал психоделические хипповские аудиокниги о новых похождениях старика Хоттабыча. Конечно, он немного покурил чего-то такого и теперь решил, что его запоздало, но мощно торкнуло на глюки. «Съебись, трах-дибидох», - мысленно приказал он видению хуя, снова закрыл руками глаза и ущипнул сам себя за задницу. Но фаллоимитатор на потолке никуда не делся и теперь, казалось, даже издевательски прицельно настроился на Левку вечно возбужденной и всегда по-пионерски готовой резиновой головкой. - Блять. Какого хуя он там делает? Я же сказал, убери его! – Левкин вопль раздался как раз в тот момент, как приободренный долгим молчанием партнера Костюня открыл оба глаза. От крика Левы зашатались плотные бархатные занавески, задрожали немытые с осени стекла, но резиновый хуй неподвижно висел на потолке, как будто намертво вмонтированный в него цементным раствором. - Да как, пилять, я его уберу? – Костюня перешел от нервов на русский народный, блатной, хороводный, вспоминая далекую юность. - Блять, да уж как-нибудь, - выл Левочка, колотясь, словно от холода, под легким байковым одеялом, накрывающим его молодой утренний стояк. «Я пришел к тебе с приветом, рассказать, что солнце встало», - писал великий русский поэт Тютчев. В хорошем настроении по утрам Левчик любил обычно продолжать и усугублять мысль в ожидании ее углубления: «На семнадцать сантиметров одеяло приподняло». Но сегодня был явно не тот случай. Чтобы убедиться в существовании члена на потолке, декорированного предыдущими хозяевами квартиры под летнее небо в романтичных перистых облаках, он уже три раза открывал и закрывал глаза. Фаллоимитатор не исчезал, наоборот, только более четко прорисовывал в сознании детали несостоявшегося вчера любовного уик-энда. - Бляяять. Ну, убери его...пожалуйста... Будда, нахер, в облаках, хуй на потолке. Только ты так мог, ну кааак ты так мог?! - снова прорыдал Левочка, чувствуя, как на него накатывает новый приступ истерики и решая про себя, что больше никогда в жизни не будет пить и курить, а также читать книги. Если бы в этот момент можно было закопаться в землю живьем или высечь себя, как гоголевская унтер-офицерская вдова, Костюня сделал бы и то, и другое. Он сам отчетливо понимал, что накосячил с хуем не по-детски, и теперь хрупкая семейная гармония окончательно оказалась висящей на волоске, а точнее, на том самом детородном органе. Перегнувшись через тело Левочки и совсем случайно потершись бедрами о накаченные кубики пресса рыдающего любовника, Костюня нашарил под кроватью свои домашние снайперские тапки, ранее используемые для борьбы с половозрелым сиамцем семейства кошачьих Барсиком, которого Левочке пристроили на передержку на месяц знакомые девочки. Барсик, естественно, считал своим долгом нагадить в тапки Костюне, а Константин Иванович – научить его распорядку. Первый разящий тапок пошел в молоко, точнее, в хрустальную люстру, зазвеневшую осыпающимися осколками. Второй попал четко в яблочко, но затем невероятной математической параболой отклонился от несбитой цели, обрушился на мирно спящего на комоде Барсика. Кот взвыл белугой и сиганул на шторы, обрушивая карниз и съезжая на когтях по сатиновым занавескам. Левка подлетел с кровати, нервно подпрыгивая, пытаясь дотянуться до хуя, зато Костюня внезапно почувствовал, как его сводит первой судорогой возбуждения. Откуда оно пришло, и какова была его природа, осталось для него тайной за семью печатями. Случайного сюрреализма происходящему добавил гимн СССР, играющий на мобиле Левчика. - Как через тридцать минут? Да. Нет. Да, ждем. Только сейчас Левка с Костюней вспомнили о друзьях, которые с минуты на минуту должны были прибыть на торжество. А на потолке спальни, которая всегда во время квартирников пользовалась повышенным спросом, все так же недвижно красовался резиновый член. - Швабру, быстро! – скомандовал Костюня, мозги которого работали в экстренных ситуациях четко и ясно, а попытки экспромтной атаки тапком провалились на корню. Левочка, улетая в направлении туалета, сверкнул обнаженными ягодицами, а плоть Костюни, окончательно твердея, заявила о себе победным утренним пробуждением. Когда Левушка вернулся со шваброй в руках, Костюня молча вырвал ее из рук, толкнул любовника на кровать и одним движением водрузил аппетитные по-спортивному сухие ноги партнера себе на плечи. Впился в шею Левушки горячительным засосом и крепко сжал ягодицы в ладонях, готовясь прицельно проникнуть в любимого и разминая их. Левка счастливо засмеялся, чувствуя, как Костюня входит в него, одним мощным толчком заполняя ноющую пустоту. - Я люблю тебя и принимаю любым, - сказал кто-то из них. - Это я тебя, - ответил второй.