Ченджелинг

Ченджелинг, ченджелинг, девочка из холма, Сколько ты будешь шею петлей сжимать? ...Звон колокольный колет иголкой уши, сердце болит, а тело дрожит в ознобе – как мне не слышать, как мне суметь не слушать шепот того, кто ныне за мною ходит? Я у церковной двери устала плакать, ноют колени, выстужены на камне, Господи, я так безумно молила знака, но разве того, что чертила рука мне винным багрянцем на золотых обоях, соком рябины на чешуе паркета – Господи, Отче Наш, как же понять мне, кто я, Боже, ответь, зачем и за что мне это?.. Голос срываю криком не первый месяц, слезы мои опять прожигают кожу – но говорят, что сколько узор ни вейся, будет конец – и это прервется тоже? Свечи дрожат в глазах, взгляд плывет от чада, воздух на вдохе странно солен и влажен... Господи, подскажи мне, что сделать надо? Господи, ведь найдется, кто мне подскажет?.. Ченджелинг, ченджелинг, скошенная трава, Сколько чужих ты будешь родными звать? Мама, мне страшно, мамочка, страшно, слышишь, кто-то приходит ночью под наши окна, мама, я знаю, кто-то стоит на крыше, видишь – листва на клене гниет и блекнет, кто-то стучит в стекло – и не дождь, не ветер, кто-то зовет по имени, шепчет громче... Мама, почти полгода я сплю при свете, мама, не сплю совсем я четыре ночи. Мамочка, я молилась, но Бог не слышал, стерты колени в кровь на камнях часовни, мама, скажи мне, как мне подняться выше, чтобы Господь услышал меня и вспомнил? Мама, ответь, пожалуйста, ты же рядом, ты же стоишь за дверью, я точно знаю, не говори, что я – существо из ада, что твоя дочь, конечно, совсем другая. Мама, прости, бываю резка нередко, я не со зла, клянусь, подожди немного! Мама, мне страшно – в стекла скребутся ветки, темные воды плещутся у порога. Ченджелинг, ченджелинг, девочка из баллад, Ну-ка, скажи-ка, помнишь ли, кем была?.. Здравствуй, дневник, свихнулась вот я и брежу, шепот в ушах навязчивее и злее, я прочитала в книгах – приметы те же, если им верить, нас поменяли феи – девочку Элис с теплой и красной кровью взяли взамен меня в мир волшебных сказок, знаешь, дневник, я хоть от тебя не скрою – я о таком не смела мечтать ни разу. Знаешь, забавно – если в тот бред поверить, паззл сойдется сразу во всех деталях – ведь у меня под окнами вырос вереск, да и глаза недавно свой цвет меняли – выцвели в зелень с ярким янтарным бликом, словно у кошки стали, все с той недели. Милый дневник, скажи, как не верить книгам, если мерцали лампы, когда я пела, если остался снова ожог на пальце от моего кольца, что всегда носила?.. Это безумье, знаю, но может статься... Вдруг в этом мире были и будут силы, что непонятны людям – есть Бог и Дьявол, может, и феи есть, как в легендах старых?.. Знаешь, дневник, не верить – смешное право, если за это Бог обещает кару. Знаешь, дневник, мне страшно и так забавно – если придумать сказку, поверить как-то, полнится комната вдруг ароматом травным, сразу ложатся верно и ровно факты... Глупо, конечно, только не верить – хуже, в сказках хоть и жестокие, но законы. Если там кто-то вправду стоит снаружи, может, теперь он больше меня не тронет? Ченджелинг, ченджелинг, глазки – огни болот, Что же обратно матушка не берет?.. Я живу как во сне, как в чудных, живых кошмарах, я смотрю в зеркала – и вижу себя другою, иногда мне мерещится – за ночь я стала старой, а собаки, когда иду, провожают воем... Я нашла пять ключей за месяц – старинных, разных, наша кошка меня боится, но руки лижет, это все повторяет лживость забытых сказок, а полночные тени с каждым закатом ближе. Я не стану теперь молиться – прости, Спаситель, ты не любишь таких, как я, мы тебе не дети, и цепочка с крестом серебряных тонких нитей превратилась в силки безжалостной ловчей сети. Я не стану просить о помощи – знаешь, мама, я боялась когда-то, теперь мне никто не страшен, я не буду сбивать колени под сводом храма – я встречала рассвет под куполом древних башен, где трепещет огонь – индиго и злая зелень, где шаги не смолкают долгие шесть столетий... Наливаю воды – но полынное жжется зелье, отступаю на шаг – не в силах никто заметить. Проступает на коже плющ, оплетая спину, от запястий свои узоры плетет омела, я устала всем лгать – пропасть бы в холмы и сгинуть, Дагда, Морриган, Луг, откликнитесь – что мне делать?.. Ченджелинг, ченджелинг, девочка из холма, Правду узнала – так приходи сама. Звон колокольный бьется в ушах набатом, режут ночную тьму фонари и гомон – девочка Элис делась с утра куда-то. В школе не видели, нет у друзей и дома, вещи на месте, деньги в копилке целой, видно, ушла гулять, заблудилась где-то... Мать вся в слезах, дрожит и бледнее мела – Элис... да, не в себе немного – недолго, с лета. Нет ни следа, ни вещи, ни тела даже – то ли украли, то ли сбежать решила... Месяц плакаты вешали о пропаже, а через два – плита над пустой могилой. Время, конечно, раны любые лечит, слезы успели высохнуть до капели, только вот гаснут в старой церквушке свечи, за упокой поставленные для Элис. Только порою ночью собаки воют, а на ветвях деревьев находят ленты – впрочем, конечно, все это так, пустое, нет ни крупицы правды в былых легендах, хоть и шептала что-то старуха Айне об уходящих осенью к феям в гости, полых холмах, о Круге и о Самайне – все это чушь, конечно. И думать бросьте. Ченджелинг, ченджелинг, битые зеркала, Звали домой – и ты наконец пришла.