Сколько осталось до рассвета?..

Для Уилла все началось с удара затылком о скалистый выступ и глотка осевшей в легких соленой воды, пусть это и не казалось в тот момент идеальной точкой отправления для новой жизни. Обычно та начиналась с первой утренней пробежки, правильного питания, отказа от вредных привычек или свадьбы. Чуть реже — с развода и литра дешевого коньяка за вечер. Так происходит у всех нормальных людей в любом штате Америки, да и в любой другой выбранной наугад стране, но слово «обычность» или «нормальность» давно успело стать антонимом к сотруднику ФБР Уиллу Грэму, настолько сильной противоположностью, что еще спустя несколько лет, можно вносить этот пример во все крупные словари для наглядности. Потому что только он может, теряя сознание, отключаясь от чертовой реальности, так отчаянно пытаться вытолкнуть на поверхность, удержать над линией воды голову Ганнибала, словно спасение своего бывшего психиатра — его главная цель. Словно они не пытались прирезать друг друга, застрелить, подставить, а отчасти даже съесть в разные периоды дружбы. Словно Уилл от удара теряет память и видит в этом человеке какой-то искаженный, неправильный смысл жизни, который прекрасно скрашивает от рождения слегка искаженный инстинкт самосохранения. Лектер почти в порядке, по крайней мере, он в состоянии контролировать свои действия и действовать относительно быстро и четко, и именно это становится главным для них обоих. Когда Грэм повисает тяжелым грузом на его плечах, судорожно обхватывавшие плечи руки расслабляются и готовы вот-вот отправить тело на, будь оно проклято трижды, морское дно, Ганнибал перехватывает того за пояс. Бороться со стихией бессмысленно, особенно после того, как потерял добрую часть крови, но что-то придает сил. И доктор не сомневается, что сможет вытянуть их обоих, потому что быть обглоданными рыбами после всего, что произошло, после испытанного на какой-то миг чувства… впервые за долгие года по-настоящему человеческого чувства… Это не то, чего он хотел. И лишь поэтому Уилл в этой хватке кажется удивительно невесомым. Он просыпается в больничной палате с ощущением, как болит половина внутренностей и отбитая при падении плашмя спина. Скорее всего, та похожа на один сплошной синяк и пройдет не в скором времени, но сейчас это совсем не главное, потому что Ганнибал, с огромным усилием повернув голову в бок, видит лежащего рядом Уилла, лицо которого выглядит на редкость открытым без очков и расслабленным, красивым. И этого не портит даже свежий шрам на вспоротой острым лезвием «Дракона» щеке, еще стянутый по краям нитками. Видимо, полученное сотрясение мозга сказалось на том, что Лектеру удалось очнуться раньше, и тот искренне не знает, счастлив ли от этого. Он может первым осознать ситуацию, продумать дальнейшие ходы, которые сумеют помочь окончательно замести следы их существования в мире, но вместе с тем ему придется мучится ожиданием. Час за часом. Когда тот единственный, кому подчинился блуждающий в своих кошмарах волк, откроет глаза, чтобы прижать грубую ладонь, уже привыкшую за три года к работе с лодками, к чужой щеке. У волков не бывает хозяев. Но иногда в них что-то ломается, разбивается, как маленькая фарфоровая чашечка. Их спасла Алана. Точнее Марго со своими связями и по уговору с Аланой, после чего оба оказались затерянными где-то в Литве, на родине кровожадного монстра. Женщины пришли к совместному выводу, что так будет намного лучше, чем если бы Ганнибал очнулся на берегу и решил выбраться за пределы досягаемости полиции иными способами. Они прекрасно знали, что тот всегда держит данные им в любой ситуации обещания, это знал и сам Лектер, откинувший голову на подушку и устало прикрывший свои глаза. Перед ними мгновенно поплыли разноцветные круги, к горлу же подкатила тошнота, но, игнорируя ее, он лишь сглотнул, ощущая с этим действием сухость во рту и жажду. Иногда обещания забываются или меняются приоритеты. Алана смогла сполна искупить взятый у него долг, даже если бы начислялись какие-то проценты. Первая мысль очнувшегося Уилла заключается в том, что в Аду слишком белоснежно и отвратительно едко пахнет хлоркой. Вторая — в улыбке сидящего рядом на раскладном стуле Лектере, так сильно сжимающем его слабую руку. Улыбнуться в ответ невозможно, так как укол обезболивающего в основательно поврежденную щеку сделал ее абсолютно не чувствительной, но попытка все-таки должна быть, в таком состоянии удается крайне плохо сдерживать свою мимику. Выходит очень криво, почти страшно, но Ганнибал, кажется, не замечает этого, словно больничная палата в городе, расположенном не так далеко от места его рождения, и ослепительно яркий свет ламп — самая романтичная, самая лучшая атмосфера для такой вот беседы. Без слов. Спустя две недели они заговорят впервые, и выходит это как-то спонтанно. До этого, в какое бы время суток не встретились их взгляды, языки прилипали к небу мгновенно, словно не осталось ни одной общей темы и настало время забросить эту затею к черту. Лектер с отвращением пил быстрорастворимый кофе, пытаясь побороть внутреннее беспокойство, но свой же разум окончательно решил отвернуться от владельца. Да, в этом плане Уиллу было гораздо проще, он привык, что сознание живет как-то обособлено от основного мышления и постоянно выкидывает тот или иной изящный финт. Оба ждут тот самый момент, предугадывая тот в каждом очередном шаге. Общение начнется с легкого смешка Грэма, когда кружка с кофе слишком резко опустится на стол, брызгая кипятком на психиатра, заставляя того забавно фыркнуть, и постепенно перерастет в обоюдно громкий хохот, после которого все, наконец-то, сможет стать как прежде. Лектер обнимает бывшего сотрудника ФБР, мертвого во всех документах, как и он сам, с недели три. Как прежде, да? Но теперь уже не придется никого подозревать. Жизнь, ограниченная подчеркнутым дружелюбием щедро проплаченных врачей и стенами двухместной палаты, шорохом коротких занавесок из полупрозрачного тюля и безвкусными завтраками, однотипной одеждой и отсутствием минимального вкуса, все перечисленное вовсе не то прекрасное, на которое обычно рассчитывают, когда начинают все с чистого листа. Им хочется равноценно сильно уйти отсюда как можно скорее, но у одного распорото лицо, на которое всю оставшуюся жизнь придется накладывать грим, чтобы не испугать прохожих, и разбит затылок, от чего постоянно кружится голова, у второго же серьезное пулевое ранение, и со стороны выглядит, будто они два друга-авантюриста, случайно перешедшие дорогу какому-нибудь мафиозному клану. Хотя сказанное напоминало больше сюжет для остросюжетного романа, слухи эти продолжали ходить по больнице среди персонала. Впрочем, такой вариант был не самым плохим, если представить все, что мог бы придумать в короткие сроки человеческий мозг, и сопоставить закрепившуюся теорию с этим. Или, что еще во сто крат хуже, с реальностью. Да, быть отважными искателями приключений и наступить на хвост какому-нибудь преступнику вполне себе подходит, к тому же в зависимости от формулировки это звучит даже правдиво. В какой-то мере. Когда они остаются наедине, что бывает, к удивлению, не так уж часто, Лектер подолгу сидит или стоит рядом, не произнося ни слова. Он думает о будущем, о прошлом, о волке внутри себя. Уилл тоже молчит, закусив нижнюю губу, до сих пор старательно избегая зрительного контакта, но думает он об оставленных на попечение Молли собаках. Или те уже оказались в приюте? Сердце сжимается от тоски, слава Богу, не столь острой, как могло бы быть. Их пальцы крепко переплетаются, и, стоит Ганнибалу своей щекой прижаться к щеке друга, к неповрежденной, стоит ему коснуться ее сначала кончиком носа, медленным глубоким вдохом собирая запах не испорченной тем дешевым одеколоном кожи, зажмуриться после и выдохнуть, стоит Ганнибалу Лектеру, одетому вместо своего обычного строго костюма в мешковатую пижаму и со слегка растрепанными волосами, оказаться на шаг ближе, вплотную, чтобы была возможность уткнуться в шею… Тогда кажется, что ему едва исполнилось двадцать пять, а не давно перешло за сорок. Уилл обнимает его за плечи, поражаясь тому, что все это время внутренне он ждал последующего поцелуя, но, видимо, это явно не тот жест, которым серийный убийца проявляет свою привязанность и нежность. Грэм все ждет, когда Ганнибал привыкнет к тому, что между ними случилось, когда его отпустит эта тяга быть все время ближе дозволенного, каждую чертову секунду. Он ждет этого и спустя месяц, и спустя полгода, косясь на обхватившую его за предплечье ладонь во время прогулки по парку. Шелест листвы и хмурые тучи над головами, ветер, заставляющий запахнуть пальто и поправить плащ, но еще недавнему сотруднику ФБР вовсе не холодно, хотя бы от той же прилившей к лицу и шее крови, от вспыхивающего ярче румянца, потому что люди систематически оборачиваются странной парочке в след. Уиллу хочется выговориться, выругаться, если говорить конкретней, или объяснить более доходчиво, почему «нельзя», как ранее он объяснял это псам, прыгающим на их с бывшей женой постель. Сколько всего «бывшего» появилось в жизни, если подумать… Уилл выдыхает, стараясь успокоиться и взять себя в руки. Ганнибал все еще хромает и ему нужна поддержка. Но от такой мысли хочется нервно хихикнуть. Через час доктор бережно подносит запястье к лицу, губами целуя костяшки, что занимает ровным счетом незначительный промежуток времени, но этого достаточно, чтобы привлечь внимание всей улицы, по которой они шли, и противоположной, и даже как-то поразителен тот факт, что не остановилась ни одна из проезжающих машин. Судя по шоку прохожих, случившееся — нонсенс. Для не любителя быть заметным на публике, все напоминает самый страшный кошмар, сбивает с толку, и нет ничего удивительного в том, что почти сразу Лектера утаскивают возвращаться домой переулками. Наиболее немноголюдными. Тот точно так же смущен. Но хищники, в дань эволюции, краснеть не научились. Ночью в купленной двухкомнатной квартире тихо. Лишь иногда кто-то один вздрагивает во сне, и старый матрас натужно скрипит под тяжестью тел, напоминая, что пора бы заняться обустройством нового жилья основательнее. — Почему ты прыгнул? — Ганнибал зарывается в спутанные кудри пальцами, перебирает их, и будто бы он сам ударился о выступ скалы и совершенно не помнит, что не сопротивлялся шагу в разинувшую пасть Бездну. — Тогда мне казалось это правильным, — отвечают ему шепотом, сонным бормотанием, утыкаясь куда-то в грудь. У Грэма холодные пальцы и нос, и тот не бросает упорные, отчасти наглые попытки согреть их. — А что кажется сейчас? — осторожно спрашивает психиатр, замирая, одной силой воли делая даже стук сердца менее заметным для своего собеседника. На обдумывание уходит чуть больше семи секунд, почти восемь, но отсчитывать каждую трудно, особенно без попыток поторопить. Но доктор спокойно всматривается в темноту, где видны лишь тонкие очертания силуэтов и игра воображения, в котором навсегда запечатлелся еще один образ, правда, в этот раз наконец-то живущий и за пределами сознания. Уилл приподнимается на локтях. — Это. Он целует приоткрытые губы, позволяя опрокинуть себя на спину и вжать в жесткие подушки. Через три часа настает рассвет.