«Пилигримы»

***

«Синим солнцем палимы, идут по земле пилигримы. Увечны они, горбаты, голодны, полуодеты Глаза их полны заката, сердца их полны рассвета»

*.*.*

       Зима в этом году пришла неожиданно.       Нет, нельзя было сказать, что похолодало не по сезону или выпало осадков в виде снега с годовую норму, но жизнь будто замерла, когда в начале декабря ударили крепкие морозы. Ртуть в градуснике упорна ползла вниз, кровь в жилах словно сжималась, норовя кристаллизоваться и разорвать сосуды в клочья. Арнольд не чувствовал ног, хоть рычажок печки Паккарда был выкручен до предела. Хорошо хоть бак заполнен до отказа. Арнольд держал руки в плотных перчатках на руле, постукивая пальцами по его поверхности, и глядел на небо, серое, неприветливое и бесплодное. Это было весьма кстати, ибо ехать по обледенелому шоссе было бы самоубийственно опасно, а путь к месту назначения был не слишком близким. Не другой конец страны, но и не поездка в супермаркет за углом.       Арнольд притормозил у кафе рядом с заправкой, чтобы прихватить каких-нибудь сэндвичей и заполнить термос горячим кофе, но сидел в машине неподвижно уже минут пятнадцать, вслушиваясь в тихий рокот мотора.       Паккард-Клипер обрел новую жизнь, ребята из автомастерской вначале наотрез отказались иметь дело с таким антиквариатом, но пачка зеленых и замолвленное словечко Джеральда все разрешили. Поначалу друг и сам недоумевал, зачем ему «эта рухлядь», но, встретившись с хмурым взглядом Арнольда, замолчал и списал это на обычную блажь своего причудливого товарища.       Теперь автомобиль молодцевато рычал, заводясь с полуоборота ключа в створке зажигания, свежий слой мшистого цвета краски залихватски блестел на солнце, соперничая с новенькими хромированными деталями, а обивка сидений была такой мягкой, как пух ангельских крыльев. Только одно в Паккарде осталось неизменным — сломанный радиоприемник, настроенный на одну единственную станцию.       За пятьдесят миль от города MJZZ ловился с помехами, но сквозь обрывки белого шума еще можно было различить голоса давно умерших кумиров, мелодичный рев оркестров и складное бормотание радиоведущего Нэда. По утрам Ночной Нэд становился Дневным Нэдом или Просто-Нэдом. Среди немногочисленных поклонников джазовой волны впечатлительных подростков ходили слухи, что Ночной Нэд, на самом деле, вампир, или же у него есть брат-близнец с таким же голосом, а может, и не один. Арнольду было плевать на эти фантастические сплетни, но иногда перед сном он задумывался и об этом.       Сейчас же его мысли занимали голые деревья, тянущиеся шеренгами вдаль, сколько хватало глаз. Казалось, они съежились от мороза, кора превратилась в графит, а древесные соки — в стекло. Где-то там, далеко позади, Большой Пит сбрасывал последние листья, а старый заброшенный домик на нем скрипел под натиском ветра.       Арнольд снял ногу с педали газа и, откинувшись назад, прикрыл глаза. Сухой жар печки, направленный потоком прямо в его лицо, щекотал ноздри. Разве эти пасмурные и холодные зимние утра не созданы специально для одинокого созерцания?       Размяв затекшую шею, Арнольд все же вышел из Паккарда и направился к кафе за скромной трапезой. Тепло и приятный аромат свежих булочек, молока и кофе грозились заманить к себе на больший срок, чем он рассчитывал, но запланированная поездка была для него важней всех уютных кафе, вместе взятых. Потому, задержавшись внутри не долее, чем на десять минут, Арнольд вернулся к машине с наполненным термосом и теплым бумажным пакетом.       Дорога была ровной и почти прямой, всего восемьдесят миль от Хиллвуда, а уже какая-то первобытная на вид глушь. Арнольд не пользуется ни картой, ни навигатором, предпочитая продвигаться по наитию. В конце концов, проехать мимо просто невозможно, просто нужно свернуть на восток, если вдруг заблудишься. Радио умолкло, и Арнольд стал напевать себе под нос старый-престарый шлягер Дино Спамони, половину слов он не помнил, но мелодия оказалась жутко приставучей. Видел бы его кто-нибудь в этот миг, счел бы, по меньшей мере, счастливым человеком. И чем ближе становилось место назначения, тем больше он вживался в эту роль.       Роль ли?       Арнольд улыбнулся, встретившись глазами со своим отражением в зеркале заднего вида. Он сбавил скорость и спустя парочку маневров притормозил у самой границы между песком и бетоном. Арнольд застегнул пальто на все пуговицы и натянул шарф до подбородка, прежде чем выйти из авто с термосом в руке. Он сделал глубокий вдох, прикрыв глаза и прислушиваясь к сухому шелесту тростника.       — Ну, здравствуй, океан, — тихо промолвил он, садясь на капот.

___________________

      Весна была в большей степени порой Лайлы, нежели Хельги. Арнольд думал о ней больше положенного апрельскими днями. Не чувствуя при этом угрызений совести, он не видел ее уже пару лет, с тех самых пор, как они распрощались у ее уже проданного дома дождливым вечером. Нынешние вечера совсем не походили на вечера двухгодичной давности, в воздухе стояло странное напряжение, похожее то ли на так и не начавшуюся грозу, то ли на солнце, все никак не решающееся выглянуть из-за туч.       В минуты крайней тревоги Арнольд всегда вспоминал о Лайле Сойер. В его представлении она появлялась в широкополой соломенной шляпке, одетая, как пастушка, на ее лице неизменно цвела улыбка, а в руках был букетик полевых цветов. Они, избрав странный способ общения, обменивались бумажными письмами, вместо переписки по э-мейлу или посредством социальной сети. Письма от Лайлы приходили не очень часто, раз в месяц или того реже. Сам он отвечал ей даже не каждый раз. Не потому, что относился к их переписке небрежно, напротив, Арнольд складывал письма в стопку под старым дедушкиным пресс-папье, просто его жизнь никогда не казалась ему достаточно интересной, чтобы говорить о ней слишком часто.       Сейчас он вообще был совсем один в Хиллвуде, и вокруг почти ничего не происходило. Его просторная квартирка напоминала гостиничный номер. Покойная тетя Митци, в отличие от большинства пожилых леди, не питала любви к хламу и обставила свое жилище скромно, но со вкусом. Пожалуй, переехав сюда, Арнольд принес сюда больше старых вещей, чем имелось у нее самой дома.       Весенний семестр в самом разгаре, и все друзья находились от него, по меньшей мере, в сотне миль... В этот вечерний час Джеральд, вероятно, сгоняет с себя семь потов на тренировке по регби, теперь он играл за университетскую команду, разрываясь между спортивной карьерой и учебой. Про последнюю ему наверняка не давала забывать Фиби. Несмотря на мягкосердечность, она могла быть строгим ментором, и лучше было ее не сердить. Арнольд изредка даже завидовал им — в наименьшей степени зависти, на которую был способен. Они почти не разлучались, везде и всегда были вместе, а он стал таким закостенелым одиночкой, что просто не мог представить себя, проводящим с кем-то большую часть суток. Хотя с Лайлой они неплохо ладили.       Иногда Арнольда одолевали странные порывы сорваться и выдвинуться в ее маленький городишко. У нее, должно быть, маленькая очаровательная ферма с садом, вокруг которой заливные луга, где резвятся пушистые кролики и солнце светит круглый год. Шизофреничная фантазия. Впрочем, врачи, вроде как, пересмотрели его первоначальный диагноз.       — Не знаю, мне показалось, что это хорошая идея, — промолвил Арнольд, откинув голову назад. Взглядом он тщетно искал трещинки на потолке, но ремонт был безупречен.       — Хорошая идея? Дом-музей? — даже через трубку он ощутил, как она закатывает глаза.       — Ну а почему нет?       На том конце провода Хельга громко фыркнула. Сидит, небось, в какой-нибудь бостонской кафешке на высоком табурете, натянув до бровей свою любимую шапку, и болтает ногой.       Ее нетерпение словно передалось ему, и он поднялся на ноги.       — Ты в своем репертуаре, Арнольдо, — скороговоркой произнесла Хельга. — О какой прибыли может идти речь? Она была… твоей любимой писательницей, но…       Повисла пауза. Арнольд выждал несколько секунд, пока нашаривал ключи от машины в ящичке комода в прихожей.       — Деньги здесь не главное, и к тому же я уже подписал все бумаги.       Хельгино молчание красноречиво говорило о том, какой он дурак.       — Арнольд? — робко позвала она.       — Да?       — Ты помнишь, что я люблю тебя?       — Конечно, — уголки губ невольно дернулись, будто Арнольду рассказали уморительно смешную шутку, но он все еще был зол на этого человека, и важно было не подать виду, что лед тронулся.       — Ты писал сегодня? — уточнила Хельга, проглотив ответ. — Что ты там делаешь?!       Ее чашка громко звякнула о блюдце, значит, догадка о кафе оказалась верна.       — Завожу мотор, — констатировал Арнольд, потянув за рычаг коробки передач. — А ты писала?       — Куда опять намылился, репоголовый? Ты на часы смотрел? — спросила она, проигнорировав его вопрос.       — Все туда же. Страх, как хочется взглянуть на домик, где мы когда-то отдыхали. Нам тогда было по девять, помнишь?       — Оу, — Арнольд снова явственно представил ее мимику: тонкие губы, повторяющие форму буквы «О». Спорить, правда, Хельга не стала, и недовольства в ее тоне не было, лишь удивление. — Передавай привет Атлантике.       Любопытно, а когда им было по девять, она уже любила его так, как сейчас? А может, сильнее? Сколько лет ей пришлось молчать, скрываться ото всех и, в первую очередь, от него. Может, то лето 1998-го живет светлыми воспоминаниями и в ее голове тоже.       — Передам, — ответил он, сворачивая на скоростное шоссе.       — И вообще хватит болтать по телефону за рулем! Это чертовски небезопасно.       — Я знаю.       — Знает он. Я кладу трубку, — заявила она.       Арнольд улыбнулся, чуть прищурив глаза от предзакатного солнца. Хельга слишком часто забывала нажимать на отбой, и оставляла телефон на столе. А может, она делала это не из забывчивости. Арнольд завел странную привычку тайком прислушиваться к тому, чем она занимается там, далеко от него. Он включил громкую связь и бросил мобильник на сиденье рядом.       Дорога завитками убегала вдаль, а Арнольд слышал, как Хельга заказывает себе еще чашку кофе, ругается с бариста, позабывшей о ее третьем по счету кексе, потом гремит посудой и что-то бормочет себе под нос, шелестя бумагой блокнота. Это действовало странно успокаивающе.       Городишко был почти мертв, большинство окон были прикрыты ставнями, улицы пустовали, целое множество разномастных сувенирных лавочек дожидались начала туристического сезона закрытыми, только в нескольких магазинчиках горел свет. Этот город имел неуловимое сходство с ним самим в этой самой цикличности настроений. Порою над ним безраздельно властвовала печаль, а порою в его душе происходили такие положительные перемены, что с трудом верилось, что еще месяц назад хотелось взвыть от тоски. Терапия, благо, держала это все под контролем. Жизненный же ритм Хельги не знал таких колебаний, ей идеально подходила жизнь в мегаполисе. Каждый миг ее был заполнен деятельностью. По крайней мере, такой он ее узнал. Вполне может быть, что эта лихорадочная жажда что-то делать существовала только потому, что занимала место побежденной зависимости. А может, Хельга так и не смогла отделаться от подспудного желания угодить родителям. Арнольду оставалось лишь строить теории, говорить об этом было неловко.       Дом, в котором они жили более десяти лет назад, Арнольд отыскал без труда. Ветхий, деревянный, он пропах солью и водорослями до самого фундамента. Пол веранды надсадно заскрипел, когда он ступил на него. Вид отсюда открывался просто великолепный. Арнольд сел на ступени веранды и закурил. Большая белая чайка опустилась на капот Паккарда, сложила крылья и уставилась на него своими глазами-бусинами. Развеять одиночество порой легче, чем кажется.

___________________

      — Когда ты уже бросишь? — Хельга нахмурилась, перекрикивая радио, откуда вырывался бодрый свинг.       Арнольд зажал сигарету в зубах и подкрутил регулятор звука до минимума, не отрывая левую руку от руля.       «Никогда», — подумал он.       — Пока не собираюсь, — произнес он вслух и, не дожидаясь ее ответа, переключил громкость обратно.       Конечно, очередная поездка на пляж была целиком идеей Арнольда. Хельга собиралась без энтузиазма, в отличие от него, она была равнодушна к воде и согласилась, по ее словам, только потому, что «в такую гребанную жарищу в городе все равно делать нечего». Но в шесть утра еще было свежо, на дороге не было пробок, так что путь был весьма приятным.       С того момента, как Хельга села в машину, она не переставала ворчать. Она то поднимало стекло, то опускала, а то и вовсе вываливала свои худые ноги в окно, оперев голову на его плечо и сделав вид, что спит. Они собирались снять на пару деньков дом перед тем, как Хельга снова уедет, отправится в Массачусетс, где должна была провести еще один семестр, на этот раз в Смит-колледже.       Джеральд и Фиби коротали последний месяц лета во Флориде, так что еще немного и Арнольд должен будет остаться один. Почему-то в этот раз эта мысль тревожила его сильней, чем раньше. Возможно, Арнольд за два месяца успел привыкнуть к совместному проживанию с Хельгой, а может, ему просто становилось немного хуже. Совсем немного. Доктор Б. предупреждала его об этом, смена времени года всегда влечет за собой такое. Что-то неблагоприятное.       На данном отрезке пути машин на дороге не было совсем, и Арнольд позволил себе осмотреться. Поля по обе стороны шоссе тонули в утреннем золотистом сиянии, через открытое окно до них доносился запах скошенного сена и перезрелых яблок, деревья почти не попадались на этой равнине. Этот день, этот час и эта секунда августа в пригороде были прекрасны.       С утра пляж был удивительно пустынным, а погода — безветренной. Вместо волн лишь легкая рябь проходилась по поверхности воды, которая не штурмовала берег, а лишь мягко набегала на мокрый песок. Под летним солнцем пляж казался белым, словно песок пополам смешали с солью. Хельга суетилась над их ланчем, раскладывая на клетчатом покрывале посуду и время от времени роясь в корзине для пикников. Арнольд наблюдал за ней с расстояния в ярдов двадцать, по пояс погрузившись в воду.       Он отвернулся в другую сторону, и солнечные блики на поверхности моря ослепили его. Прищурив глаза, Арнольд по шею опустился в воду и поплыл, взяв курс к линии горизонта, где небо и океан сливаются воедино. Он плыл до тех пор, пока не выбился из сил, и, повернув голову, понял, что порядочно отдалился от берега. Дно было далеко внизу, но проглядывалось сквозь кристально чистую толщу воды. Арнольд лег на спину и устремил взгляд вверх. Небо было почти чистым, ясно-голубым, солнце припекало, и голова легко закружилась.       Тогда Арнольда и настигло это странное чувство. Хотелось навсегда застыть в том мгновении, запечатлеть его на фото или уменьшить до размера крошечной диорамы, чтобы смотреть по любой прихоти. Берег показался чем-то враждебным, будто море — это рай, а суша — геенна огненная, лабиринт с сотней минотавров вместо одного, а путеводная нить оборвалась в начале его коридоров. Арнольд, перевернувшись на живот, опустил лицо в воду. Уши быстро заложило, и он смог расслышать биение собственного сердца.       Он вынырнул и, раскинув руки, глотнул воздуха. Биение усилилось, казалось, сердце вот-вот выпрыгнет из груди. Арнольд сделал глубокий вдох и нырнул под воду. Он тянулся к глубине, отчаянно отталкиваясь ногами, точно заправский ныряльщик за жемчугом. Воздух кончался, легкие стало жечь, и он перестал слышать свое сердце. Наверное, так и выглядит смерть, подумалось Арнольду, но она была совсем не так хороша, как в его мыслях. Перестав грести, он замер и ощутил, как вода выталкивает его. Золотистый свет приближался, и, наконец, кислород заполнил его легкие.       Выровняв дыхание, Арнольд расслышал, что его зовут по имени. Повернув голову в сторону берега, он обнаружил Хельгу, стоящую в воде по грудь, энергично размахивающую руками. Арнольд слабо махнул ей, и она перестала кричать, но осталась стоять на прежнем месте, не спуская с него глаз.       Сколько он там провел времени? Трудно было определить. Когда он догреб почти до берега, то ощутил, что ноги совершенно ватные. Хельга, что было сил, схватила его за плечо и швырнула к мелководью. Воспользовавшись такой возможностью, Арнольд вытянулся поперек линии прибоя. Над ним нависла подбоченившаяся тень.       — Повезло тебе, что я далеко не заплываю, а то надрала бы тебе задницу прямо там.       — Ты же умеешь плавать.       — Да, но боюсь глубины. Чуть не утонула, когда мне было тринадцать.       — Боже, я даже и не знал, — пространно заметил Арнольд, зажмуривая глаза от солнца.       — Что ты там делал? Тебя больше минуты не было видно на поверхности.       — Я и сам не знаю, — нахмурившись, ответил он.       Хельга плюхнулась рядом и спрятала лицо в сложенных на коленях ладонях. Арнольд расслышал всхлип, и от этого его сердце вновь обратилось в раскаленный пульсирующий камень.       — Я не должна была оставлять тебя. Это… моя вина.       — Не говори так. Ты ни при чем.       — А кто причем, репоголовый?! Ты решил утопиться? Да не молчи же!       — Нет! Нет… Просто… Просто бывают хорошие дни, а бывают плохие. Я ничего не могу с этим поделать, Хельга, так что если тебе трудно со мной…       — Заткнись! Просто замолчи! Мне не трудно с тобой, ясно? Я просто ужасно-ужасно волнуюсь за тебя, потому что любл…       Она снова залилась слезами, ее узкие, покрытые легким загаром плечи едва заметно подрагивали. Она не плакала. Никогда. Даже в ту ужасную ночь, когда они были в большой опасности и когда она впервые сказала, что любит. Левая рука скользнула вверх по плечу Хельги, и она подняла на него взгляд. В нем не было заметно ни осуждения, ни злости, лишь страх, огромный и неподдельный. Глядя на ее затянутое в черную эластичную ткань хрупкое тело, мокрое от слез лицо с острыми чертами и мелко дрожащие узловатые пальцы, Арнольд чувствовал себя последней сволочью.       Приняв сидячее положение, он притянул несопротивляющуюся Хельгу к себе и, заключив в объятия, оставил легкий поцелуй на шее.       — Я тоже люблю тебя.       Хельга прижалась макушкой к его щеке.       — А я тебя ненавижу, репоголовый, так и знай, — ответила она опять же без гнева.       В ее голосе была лишь капризность девочки, которая выбрала шоколадное мороженое, но, получив его, тут же потребовала ванильное. Арнольд улыбнулся и коснулся губами ее виска, а затем, проделав короткий путь по щеке, добрался до ее солоноватых, как океан губ.       — Бывают хорошие дни и плохие дни, но с тобой хороших в разы больше, Хельга.       Она крепче прижалась к Арнольду, словно после такого признания, он должен был от нее сбежать. На него же накатил такой сильный прилив нежности к этому маленькому созданию, что невозможно было даже подумать о том, чтобы отпустить ее от себя.       — А знаешь, мне все-таки нравится это место, — сказала Хельга, блаженно прикрыв глаза. — Может, немного задержимся здесь?

___________________

      — Поверить не могу, что мы снова едем туда, — Хельга сложила руки на груди и откинула голову назад.       Фиби с легкой тревогой взглянула на нее, а Джеральд одарил ее молниеносным неодобрением посредством зеркала заднего вида.       — А я не могу поверить, что ты снова сидишь в моей машине, ворчишь.       — Не называй это машиной, чувак, это ведро с болтами на колесах, к тому же ржавое. И от него за милю несет бензином. Серьезно, проверь бак.       — Опять ты за свое, Патаки, — Джеральд горестно вздохнул. — Когда моя ласточка везла тебя обратно из твоей колонии, тебя все устраивало.       — Ха! Да я бы с радостью и на одноколесном велосипеде свинтила бы оттуда, не принимай на свой счет.       Хельга хотела было что-то добавить, но Арнольд сжал руку на ее запястье и многозначительно посмотрел. Фиби тоже глазела на нее с переднего сидения. Это было слишком, и она умолкла, сделав вид, что любуется пейзажем за окном.       Первые деньки октября выдались солнечными и райски теплыми, даже воздух казался каким-то сладким. Золотисто-ржавые деревья проносились мимо, сливаясь в одну пятнистую полосу. Все-таки осень была любимой порой Арнольда, хоть иногда приносила с собой крупицы былого, неприятные воспоминания и дурацкие мысли. Но теперь он, наконец, понял, что утешение можно попытаться отыскать не только внутри себя, но и рядом, в своем окружении, и эта осень не была похожа ни на одну предыдущую за последние десять лет.       Наблюдать за капризно надувшимися губами Хельги было сущим удовольствием. Может, потому что с такой наигранной инфантильностью она становилась больше похожей на него самого, а может, потому, что иногда и ему нестерпимо хотелось проявить о ней заботу, но возможностей выпадало не так уж и много. Чаще всего это она была для Арнольда Хельгой-спасительницей, Хельгой-поддержкой, Хельгой-вдохновением, и, чего уж таить, иногда и Хельгой-нянькой. Сильная, несгибаемая, надежная, но при этом понимающая и внимательная. Он был удивлен, что, зная ее практически два десятилетия, все еще может открывать в ней новые стороны.       — Как ты ее выносишь, старик? — хмурясь, вопросил Джеральд. — Никак не пойму.       — А тебе и не надо, — буркнула Хельга и полезла в карман за плеером.              Бриз мягко трепал волосы на их головах, а теплые лучи ласкали лица. В свете закатного солнца волосы Хельги, казалось, пылали золотом. Она сунула руку ему в карман, нашарила пачку сигарет и зажигалку. Хитро ухмыльнувшись, Хельга сунула одну из них в уголок рта и поднесла к кончику огонек. Вид у нее был такой, словно она что-то задумала, скорее всего, какую-то пакость.       Вдвоем они порядочно отдалились от их мини-лагеря, состоящего из трех бревен, нескольких корзин со снедью и специально заготовленных дров. Джеральд как раз вертелся возле этой самой кучи, пытаясь разжечь костер, за полчаса его попытки так и не увенчались успехом, но помощь ни от кого он не принимал. Потому Фиби просто наблюдала за ним из своего сидячего положения, подпирая лицо ладонями.       — Вот же упертый сукин сын, — прокомментировала Хельга.       С такого расстояния лиц друзей было не рассмотреть, но Арнольд явно мог себе представить их суетливое и усталое выражения.       — Никого не напоминает? — спросил он, приподняв уголок губ. — Тебя тоже не остановить, если ты чего решила.       — Можно подумать, ты был против, что я вернулась обратно в местный университет.       — Не против, но в Бостоне ты начала печататься. Это шаг назад. А Смит-Колледж...       — Ох, оставь в покое Смит-колледж и не говори глупостей, Арнольдо. Я уж точно не захирею как поэт рядом с тобой.       — Комплимент? Вот это да.       Арнольд выдохнул и прикрыл глаза, а, открыв их, устремил взгляд к океану, на поверхности которого бликовали последние ярко-оранжевые лучи.       — И с каких это пор ты куришь?       — Начала две минуты назад. Я люблю пробовать что-то новое.       Арнольд хмыкнул.       — Ты уже можешь об этом шутить?       Он ждал, что в ответ Хельга традиционно закатит глаза, но она только улыбнулась.       — А почему бы и нет? Жизнь сыграла с нами злую шутку, так почему бы нам не показать этой дряни, из какого мы теста.       А вот это было очень в ее духе.       — С тобой моих хороших дней тоже гораздо больше, репоголовый.       Она с нежностью поглядела на него, и Арнольд подумал, что эти слова и этот взгляд ценней даже брачных обетов.       — Только сильно не зазнавайся, — сказала Хельга, втаптывая окурок в песок.       Заразившись ее улыбкой, Арнольд помотал головой.       — Кстати! Это тебе, — она сунула ему в руки миниатюрную книжечку в клубнично-розовой обложке. — Мои кривые детские стишки, и все о вас, мистер Шотмэн.       Он пролистал первые несколько страниц — они были заполнены разных размеров и форм стихами, напечатанными лиловыми чернилами на белоснежной бумаге.       — Это чудесно, — изумленно произнес Арнольд, дочитав один из первых, что ему попались.       — Да-да, все дети такие милые, в особенности, юные поэты, — отмахнулась Хельга. — Кажется, нас зовут.       Она указала в сторону их мини-кемпинга, где Джеральд махал им левой рукой, сжимая в правой бутылку темного стекла. В паре футов от него слабо горел огонь.       — Ну, тогда идем, — Арнольд сунул книжку во внутренний карман куртки и собирался двинуться вперед, но ощутил, что сзади его обвили руками. К затылку прикоснулись теплые сухие губы.       — С Днем Рождения, Арнольд.

*.*.*

«И быть над землей закатам, и быть над землей рассветам. Удобрить ее солдатам. Одобрить ее поэтам»