Торридон

Я спокоен и собран. Мне легко. Мне ещё даже нет семнадцати. Я сижу на ступенях крыльца и смотрю на небо своими серыми трусливыми глазами. Я не чувствую отвращения к себе. Напротив, я готов себя принимать. Я делаю это каждый день вот уже месяц подряд — я сижу на ступенях крыльца и разглядываю небо. Может быть, я учусь дышать. Здесь тихо и никого нет. Мне не нужно держать осанку и смотреть высокомерно, поэтому я опираюсь локтями о колени, горблю спину и смотрю сощурившись, потому что очень светло. Пройдёт ещё пара недель и начнётся лето тысяча девятьсот девяносто седьмого. Мне исполнится семнадцать. И скорее всего я встречу своё семнадцатилетие в одиночестве — один на один со своими страхами и мечтами, которым не суждено сбыться. Мне интересно, что я буду чувствовать. Наверно, равнодушие. Этот дом — шотландский особняк на побережье. Он как сторожка Хагрида, не больше. Здесь нет книг, нет выпивки, и я не могу ни с кем разговаривать. Из доступных мне развлечений только сон и небо. Я никогда не отличался особой фантазией, поэтому не могу придумать ничего ещё. Здесь поле и чуть дальше лес, здесь озеро Торридон. Но я никогда никуда не ходил. Где-то в подвале живёт домовик. Я ни разу не видел его, но завтраки, обеды и ужины появляются на столе постоянно. Этот домовик плохо умеет готовить, он совершенно не прибирается, но я действительно благодарен за еду, которую он мне даёт. Я постоянно чувствую лёгкий голод, но мне даже легче от этого. Здесь я как будто учусь довольствоваться чем-то малым. Я сижу, разглядываю небо, и думаю обо всём этом, когда очень аккуратно, почти невесомо в моё горло сбоку упирается чья-то палочка. — Привет, мышонок, — говорит кто-то грубым, охрипшим голосом. И я узнаю этот голос. — Как ты тут? Бездельничаешь? Прячешься? Я слегка поворачиваю голову в сторону Струпьяра и вижу, как его длинные волосы, развиваясь на ветру, закрывают лицо. Он так хорошо освещён этим весенним солнцем, что кажется ненастоящим. Я молчу. Он выглядит исхудалым и уставшим, но ухмыляется, будто он кошка, а я и в самом деле мышонок. — Пригласишь меня зайти? Я подумал погостить у тебя немного, раз уж мы так удачно встретилась, — хрипит Струпьяр. — Представь, мышонок, прогуливаюсь я в этих краях, и вижу: сидит очаровательный мальчик на крыльце одинокого домика. Вот я и решил подойти поздороваться. А тут смотрю — ба! Да это же мой давний дружок Малфой! Я молчу, вздыхаю едва заметно и поднимаюсь, он смотрит на меня недоумённо. Мне совсем не страшно в этот момент. Пусть даже он меня убьёт — я совершенно спокоен. Во всём виноват месяц этого одиночества. Когда только закончилась война, Струпьяр пропал без вести, его палочка была найдена около хогвартсовского моста, она была переломлена, так что его с самого начала считали мёртвым. А он оказался жив. Выбрался как-то, достал другую палочку и сейчас, выходит, скрывается. Я смотрю на небо и снова тихонько вздыхаю. — Пойдём, — говорю я. — Внутри тесно, еда плохая, но тебе не привыкать. На меня накатывает смертельная усталость, когда он смотрит на меня встревоженным острым взглядом. — Что, решил поиграть во взрослого мальчика? Решил меня этим одурачить? — рычит Струпьяр поднимаясь. — Да, да, — отвечаю я, чтобы что-то сказать. — Заходи или иди своей дорогой. И он заходит, продолжая рассматривать меня так, будто я отрастил хобот и клыки. * * * Струпьяр взрослый и красивый. Я всегда восхищался такой красотой — свободной и немного обозлённой. У Поттера именно такая внешность, у Сириуса, у Снейпа, у Струпьяра тоже. Сколько бы Поттер ни был положительным героем, эту свою красоту ему не изменить — она опасная и решительная, она такая задорно-притягательная, что готова свести с ума. Это именно красота злодея. А вот все принцы в сказках выглядят совсем как я. И такая красота мне не нравится. Слишком всё рафинированно и безэмоционально, никакого азарта. Я и правда как мышонок, в этом Струпьяр прав. Он осматривает комнату молча, и косится на меня время от времени. Мне кажется, что в мой дом пришёл дикий зверь, который может легко убить меня, но мне не страшно. Я просто устал. Если долго в такие светлые весенние дни сидеть на крылечке и смотреть в небо, то небо вытягивает у тебя все силы. — Мне много не надо, ты не подумай, — снова подаёт голос егерь, натягивая на себя маску хищника и подходя ко мне лёгким шагом. — Лишь бы крыша над головой да еда какая-нибудь. Неплохо бы ещё койку. — Кровать здесь только одна, и она занята, — пожимаю я плечами. Я знаю совершенно точно, что сейчас он взбесится, накинется на меня с этим своим бешеным припадком и причинит мне боль, но Струпьяр почему-то опускает глаза. — Ладно, — говорит он. И мне становится не по себе. Он не понимает меня — это ясно. Я и сам себя не понимаю. И хоть веду я себя странно, я знаю, что это не я изменился, что это просто такой период. Всё из-за чёртовых ясных дней, из-за прохладного влажного воздуха, из-за безумного необъятного неба. Я такой, потому что во мне с каждым днём крепнет ощущение, будто я один на свете, будто там, дальше, куда не достаёт мой взгляд, ничего и нет. Я такой, потому что мне чудится, что я — последняя иллюзия бога; что я, эта хижина, луг, озеро и лес — последняя агонизирующая частица его умирающего сознания. Я совсем не удивлюсь, если в один прекрасный миг всё это начнёт осыпаться, как старая штукатурка, прямо на моих глазах, если даже сам я начну осыпаться. Я не удивлюсь совершенно. Я смирился с этой мыслью. И потому сейчас я не боюсь смерти. Я знаю, что всё изменится, когда ко мне прилетит сова из мэнора. Не сразу, конечно, но стоит мне уехать отсюда, пройтись по любой оживлённой улице, поесть нормальной еды, и всё вернётся на круги своя. Я стану таким же, как и был. Ну или почти таким же. Струпьяр не понимает меня — это нормально, это логично. Но и я не понимаю его. И это сейчас кажется мне странным. Со мной всё ясно, но что произошло с ним? Он бахвалится, брехает, как побитая собака, пытается быть со мной дерзким, как и раньше, но так чертовски быстро сдаётся. Он кажется покорным. — Сивого убили, — заявляет Струпьяр неожиданно, и я киваю. Это вроде как новости из внешнего мира. — А ты скрываешься, — замечаю я. — А я скрываюсь, — хмыкает он. * * * Он мечется по комнате целый час, пока я разглядываю потолок. И не поймёшь, чего хочет. То ли не может сидеть на месте, то ли ждёт чего-то, то ли даже радуется. Он слишком возбуждён, глаза у него блестят, он искусал все губы. Иногда я перевожу на него взгляд и он этого как будто не замечает. — Послушай, — говорит он, — чем ты занимаешься целыми днями? — На небо смотрю, — отвечаю я ровно. — Мне не в первой ничего не делать, если ты так не можешь, лучше беги дальше. Всё, что нужно, когда скрываешься в одном месте, это не суетиться. Он раздувает ноздри и подскакивает ко мне, видно, что он бесится. Даже глаза будто кровью наливаются. — Это я-то суечусь, мышонок? — вкрадчиво начинает он. Я пожимаю плечами и перевожу взгляд с его разъярённого лица в потолок. Мне кажется, я начинаю догадываться, что с ним происходит, но оформить эту мысль до конца не могу. Он хватает мою рубашку за отвороты и тормошит меня. — Смотри сюда, мальчишка! — рычит он. — Смотри на меня! Разве я суечусь? Он очень красивый. Сейчас в тусклом закатном свете, льющемся из окна, в этом маленьком доме надо мной нависает очень красивый мужчина. Объективно красивый, а не как-то ещё. Я смотрю на него и оцениваю каждую черту его лица. Я никогда ещё не видел его так близко. И я никогда ещё не думал, что могу оценивать его. Я разглядываю его тонкие губы, его бешеные глаза, изогнутые брови, прямой нос. Я разглядываю его впалые щёки и спутанные лохмы волос. Он будто ждёт от меня чего-то. Его ноздри жадно раздуваются, он не отпускает отворотов моей рубашки. Я никогда не хотел поцеловать мужчину, но сейчас мне хочется попробовать. Мне интересно, как он целуется — так же, как женщины или по-особенному. Я понимаю, что дело не в нём, а в том, что он здесь один. Он будто ждёт от меня чего-то, но я не могу понять чего именно. — Отвечай! Это я суечусь? — повторяет Ступьяр. — Ах да, — вырывается у меня прежде, чем я осознаю, как наигранно и невежливо это может прозвучать. — Да, ты суетишься. Он с силой вжимает меня в кровать. Кажется, что теперь он бесится даже сильнее. — Повтори-ка это, чёртов ублюдок! — произносит он медленно. — Повтори! А я посмотрю, как ты будешь суетиться, когда я трахну тебя на этой вшивой койке! Егерь сильнее меня во много раз. Он псих и он не трус. Он настолько сильный по сравнению со мной, что у меня почти захватывает дух от этой его стихийности. Я разглядываю его лицо отстранённо. Не то, что бы я не верил ему, но я не могу себе представить, что он сможет меня трахнуть. Я не могу вообразить даже вероятность этого события. Это сложно объяснить: я понимаю, что он может сделать это, но не понимаю, что это может произойти. Он нависает надо мной. Его пряди мажут меня по щекам, его глубокое бешеное дыхание касается моей груди. Я продолжаю рассматривать его лицо. Струпьяр напрягает руки так, будто собирается разодрать мою рубашку, но неожиданно оставляет меня в покое, отскакивает как от чумного и с рычанием вылетает на улицу. Закатное солнце слепит мне глаза. Если я прикрываю ресницы, то вижу, будто они светятся в этих лучах. Бледный и трусливый сказочный принц. * * * Я просыпаюсь, а в доме пусто, на столе сиротливо стоят две тарелки с кашей. Непонятно, то ли егерь так и не возвращался с вечера, то ли ушёл ранним утром. Скорее утром, — размышляю я, — домовик же зачем-то поставил две тарелки. Мне не хочется есть. Мне хочется увидеть небо. У меня от этого чёртова неба зависимость. Поэтому я выхожу из дома. На крыльце стоит ведро с холодной водой. Я умываюсь, чищу зубы и всё время вглядываюсь в нечёткую линию горизонта между небом и озёрной гладью. Ещё совсем рано, стоит едва различимый туман, но всё-таки рассвет уже был. Я сажусь на крыльцо и перевожу взгляд с Торридона на лес. Я вижу, как из леса к домику идёт человек. Идёт он медленно, что-то тащит. Сначала мне кажется, что всё это только моё воображение, но он всё приближается, и по растрёпанным волосам да размашистым жестам я узнаю Струпьяра. Когда он подходит достаточно близко, становится ясно, что тащит он дерево — основание закинул себе на плечо, а верхушка волочится по земле. Дерево не слишком большое, но я бы точно так не смог. Егерь не выглядит уставшим или злым, скорее даже наоборот, он кажется мне каким-то почти весёлым. За пояс его кожаных брюк заткнута рукоять топора. — Привет, мышонок! — говорит он громко и с улыбкой. — Проснулся уже? — Доброе утро, — отвечаю я обычным голосом, и он, конечно, не может разобрать моих слов. — Чего? — переспрашивает Струпьяр громко. — Доброе утро! — громко отвечаю я, потому что если буду отвечать тихо, то он снова переспросит. И егерь улыбается, как если бы выиграл у меня какой-то очень важный спор. * * * Я ковыряюсь ложкой в манной каше. Она холодная, противная и с комками. Струпьяр ест с наслаждением, как будто не ел уже несколько суток. — Здесь чертовски холодно по ночам! — с чувством говорит он, отпивая воду из стакана. — Ты-то ладно на кровати, а на полу дубак! Я пожимаю плечами. — Шотландия же. Ещё лето не началось, — отвечаю я. Даже на кровати холодно, — хочется мне добавить, но я не хочу лишний раз открывать рот. Между нами стол, на нём две тарелки и два стакана. Я никогда не был склонен к интерпретациям, но сейчас я мог бы увидеть в этом столпы, на которых держится Вселенная, всю невероятную суть божественного замысла, причудливые хитросплетения бытия во всей его целостности и неизменности. Я мог бы. Но я не хочу. — Ты поможешь мне распилить дерево, — заявляет егерь, рассматривая меня своими блестящими глазами. — Ты пацан всё-таки. Хоть что-то же у тебя должно получиться. Я пожимаю плечами и запихиваю первую ложку каши в рот. На вкус этот кулинарный шедевр напоминает мел. * * * Я сижу на крыльце. На небе одно огромное пушистое облако, оно выглядит одиноким, потому что целого неба ему одному явно слишком много. Я разглядываю облако молча и с восхищением. Оно плывёт медленно и низко, самые высокие его части иногда закрывают солнце и огромная тень падает на меня, на домик, на луг, но воды Торридона совсем не замечают эту тень. Кажется, что озеро существует обособленно от всего окружающего мира. Кажется, что если подойти к его берегу совсем близко и бросить камень в воду, то камень не коснётся воды, он или исчезнет над озёрной гладью, или зависнет в паре дюймов от неё. — Эй! — говорит Струпьяр прямо мне на ухо, и я вздрагиваю. — Да что с тобой, мышонок? Ведёшь себя как полоумный! Он осматривает меня с изрядной долей недоверия, но я не в настроении спорить с ним. Он всегда меня пугал, а сейчас мне просто всё равно. Я не представляю, как он собрался пилить это дерево, я плохо понимаю, как я могу в этом помочь, но я не хочу сопротивляться ему. Пусть делает, что хочет. Получится у меня или нет — это его проблемы. Он отрубает все ветки и затаскивает основание дерева на ступеньку крыльца. — Поднимайся, — говорит и потряхивает длинной пилой с ручками на разных концах. — Где ты достал инструменты? — спрашиваю я и почти удивляюсь, рассматривая эту пилу. Я никогда таких не видел. Я не могу понять, откуда она взялась здесь, в этом доме. — Ну ты даёшь! За домом же сарай с инструментами! — Я никогда не обходил дом вокруг, — отвечаю я. И только потом до меня доходит смысл сказанных мною слов: я ещё ни разу не обошёл дом кругом. Этот маленький домишко площадью два на два. Этот загон для скота. Я не знаю наверняка, в какой цвет выкрашена стена сзади дома, я и подумать не мог, что где-то там находится сарай с инструментами. Я ни разу даже из окна не выглядывал. Егерь смотрит на меня удивлённо и я тоже удивлённо смотрю на него. — Почему? — спрашивает он наконец. — Неужели не интересно? Я рассеянно пожимаю плечами, я ведь и сам не знаю, почему. Наверно, мне просто было всё равно. Или, может, весь мир с самого начала моего пребывания здесь представлялся мне только картинкой. Как можно заглянуть за край холста? И разве там ждёт что-то, кроме вытягивающей душу пустоты? Мне кажется, я чувствовал нечто похожее. И чувствую сейчас. Потому что ловлю себя на мысли, что мне не стало интересно что там, за домом. Я не хочу идти и смотреть. Потому что я могу оказаться прав и заглянуть за край. Могу увидеть бездну, которая захочет поглотить меня. И если так, то я шагну в неё. Потому что никто меня не хочет кроме этой бездны. * * * У меня ничего не выходит. Пила цепляется за дерево, и как его пилить я не понимаю. Я тяну на себя, но она не хочет двигаться. Приходится немного приподнимать её и снова тянуть, а потом опускать, потому что у Струпьяра как раз всё выходит чудесно. Меня это мало заботит. Да и его, похоже, тоже. Он вспотел, снял свою рубаху и не стесняется улыбаться во всё лицо. Он поглощён этим, он пилит дерево с тем же азартом, с которым пытал людей или охотился на диких тварей. Меня поражают капли пота на его висках — они слишком настоящие, и потому кажутся иллюзорнее всего остального. В эту ночь в этом доме впервые на моей памяти горит камин. Огонь завораживает меня, я смотрю на него и не замечаю ничего вокруг, только слабо догадываюсь, что меня трясут за плечо. Я не могу сказать, как долго, но егерь выглядит взволнованно, и это смешит меня. Где-то в самой глубине своей души я готов хохотать над его выражением лица, но снаружи остаюсь безучастен. — Ты чего залип, мышонок? — спрашивает он, когда я равнодушно перевожу на него взгляд. Я пожимаю плечами. Когда он беспокоится, он совсем не такой красивый. Да и из-за чего ему тревожиться? Даже если я сошёл здесь с ума, всё равно не похож на буйного. Вряд ли придушу его ночью — здесь я начал удивительно крепко спать. Впервые в своей жизни я сплю так отрешённо: не просыпаюсь среди ночи от любого шороха или просто так, не ворочаюсь, не говорю во сне. Именно здесь я сплю как убитый. Он хорошенько встряхивает меня за плечи, прикладывает спиной о спинку стула, на котором я сижу, и я морщусь от непонятной боли. — Возвращайся-ка в реальность, девчонка, — рычит он, и его лицо снова становится красивым. — Даже пилу взять в руки нормально не можешь, а по вечерам вместо того, чтобы напиваться и травить пошлые шутки, зависаешь и глядишь сквозь стены! «Сквозь огонь», — хочу поправить я, но запутываюсь сам, потому что может и правда смотрел сквозь огонь, а может и прямо на огонь. Не разобрать. Он встряхивает меня снова, и я фокусирую взгляд на его глазах. — Здесь нет огневиски, — говорю я. — Даже сливочного пива. — И что? — Нечем напиваться. Он смотрит на меня недоумённо и отпускает мои плечи. Я чувствую, как коже становится холодно. Это странно, потому что когда он цеплялся в меня своими пальцами, я тепла не замечал. * * * Утром я просыпаюсь от удивительно приятного запаха — егерь что-то жарит на огне из камина. — Конечно, — ухмыляется он самодовольно, обернувшись на скрип кровати. — От вкусной еды ещё никто никогда не отказывался. Я хлопаю глазами и ухожу умываться. Его фраза звучит как вызов, и я не уверен, что хочу знать, вызов это или нет. Вот только есть мне совершенно не хочется. Когда я возвращаюсь в дом, он уже разделывает готовую птицу на большом блюде. Мясо подрумянилось и выглядит свежо, и от этого у меня начинается лёгкая тошнота. — Садись, мышонок! — зовёт егерь, и я послушно опускаюсь на стул. — Что вашей светлости угодно: ножку, крылышко? Я одурело гляжу на птицу. — Куропатка, — хвалится Струпьяр. — С утра на охоте был. — Их же нельзя убивать, — вспоминаю я и прикрываю глаза. Меня мутит от вида птицы. Егерь откровенно хохочет. — Мышонок! Я смертник, если меня выловят, то приговорят к поцелую, я убил немало людей, и немало искалечил. Вряд ли одна маленькая птичка серьёзно отяготит мои преступления. Он сует мне ножку, и мне приходится открыть глаза, когда жирное мясо проходится по моим губам. В голове всё спуталось и я хочу сказать ему, что не буду есть, но вместо этого зажимаю рот рукой. Меня рвёт, как только я выбегаю на улицу, прямо на крыльце. Из глаз катятся слёзы. Я выблёвываю желудочный сок, перемешанный с кровью. Его не много, но выглядит это отвратительно. Я сгибаюсь в три погибели, и меня мучает кашель, на меня неожиданно накатывает такая смертельная усталость, что мне впервые по-настоящему не хочется жить. — Что? Не приучены вы к лесной пище, юный мистер Малфой? — презрительно выплёвывает егерь, но мне сейчас плевать на него как никогда. Я неловко поднимаюсь, подхожу к ведру, умываюсь и поласкаю рот, а потом иду в постель. Я сплю до следующего утра, сплю очень крепко. Я совсем не вижу снов. Как и всегда. * * * Погода ясная и свежая. В самые ранние часы воздух почти морозный, а влага пробирает до костей. От вчерашнего недомогания не осталось и следа. Я всё такой же — спокойный и равнодушный, позабывший обо всём внешнем мире, сосредоточенный на самой глубине Торридона и поглощенный только самим собой. Прохладная рука Струпьяра ложится мне на лоб так неожиданно, что я невольно вздрагиваю. Я совершенно забыл о том, что он теперь здесь. — Странно, — говорит он. — Тебя лихорадило всю ночь, а сейчас ты вроде в норме. Я пожимаю плечами и продолжаю рассматривать прозрачное светлое небо, слегка сощурив глаза. Я давно забыл про разницу между жизнью и смертью, а сейчас, похоже, перестал различать здоровье и болезнь. Что сейчас, что вчера — я чувствую себя одинаково. Неожиданно мне становится страшно, что я стал таким. Страх накатывает на меня, я замечаю его, но совсем не чувствую. Как будто это не мой страх, а чей-то ещё. Чей-то чужой, инородный страх. — Я хочу, — говорю я тихо, не для Струпьяра, а для себя самого, просто пытаюсь сформировать мысль и облечь её в слова. — Я хочу, чтобы кто-то вывел меня из себя. Проходит около минуты, и я добавляю: — Внутри слишком тесно и глубоко. Проходит ещё очень много времени. Не похоже, чтобы егерь меня слышал. Я гляжу вдаль, туда, где холодные воды Торридона ласкают прозрачное небо Шотландии. Идеальная совместимость: пространство между ними готово лопнуть в любую секунду, и я жду этого. Вот-вот, — кажется мне, — полоска воды разойдется с полоской неба, и я увижу между ними великое Ничто. Вот-вот. Как будто мой мир — дешёвая иллюстрация плохого художника к бульварному роману неудавшегося писателя. — Ты действительно этого хочешь? — спрашивает Струпьяр. И я задумываюсь, не до конца понимая, о чём он. А потом спокойно киваю головой. * * * Мир не сходит с орбиты, когда мне исполняется семнадцать. Из кустов не выскакивает Водеморт в праздничном колпаке и не убеждает меня, что мне всё приснилось и война была шуткой. Из кустов не выскакивает и Дамблдор с плошкой лимонных долек и доброй улыбкой на хитром лице. Мне не приходит письмо от Снейпа, не приходит письмо из Мэнора, не приходит открытка от Поттера. Словом, чуда не происходит. Я всегда жду чуда на свой день рождения, но никогда не дожидаюсь. И если говорить честно, то это кажется мне справедливым. Никто не дожидается чудес на свои дни рождения. Егерь сидит рядом со мной на удобных ступенях и оттачивает ножом деревянные колышки. Для чего они ему нужны — неизвестно. Струпьяр — моя единственная компания на сегодня, и он даже не представляет, что у меня праздник, что я жду Волдеморта, Дамблдора и сов. Я вздыхаю и окидываю взглядом Торридон. Даже море наверно выглядит меньше. Я почти взрослый, осталось всего четыре года. И тогда я возможно перестану ждать чуда. * * * Струпьяр размазывает пюре по тарелке, ему явно претит такая еда, но куропаток он из леса больше не таскает. Ни куропаток, ни зайцев, ни даже яйца каких-нибудь перепелов. Я не очень представляю, есть ли здесь зайцы и перепела, сам я их ни разу не видел. Может статься, что я не видел их ни разу в своей жизни. С другой стороны, я и не искал встречи с ними — скорее даже избегал её как мог. Егерь кажется напряженным, раздраженным и нерешительным. Его лицо обезображивает маска размышления. Ему не идёт думать, ему идёт действовать, и чем импульсивнее он поступает, тем привлекательнее кажется со стороны. Но его некрасивое размышляющее лицо завораживает меня — я смотрю и могу представить в мельчайших деталях, как он кривит губы от ярости, как подёргивает носом от отвращения, я почти могу увидеть, как бешено сверкают его глаза, когда он хочет кого-нибудь придушить. — Грёбаный Малфой, — выдыхает он устало, почти беззлобно, и я не могу понять, кого он имеет в виду — меня или моего отца, но лицо его расслабляется и он принимается, наконец, за свой ужин. * * * Он нависает надо мной резко. Я даже мог бы испугаться этого, но где-то в самой глубине души я знал, что когда-нибудь такое произойдет. Ещё даже не потемнело, закатный свет падает на его лицо, наполненное яростью и решительностью. Тёплые лучи солнца путаются в его ресницах и раскрашивают их в грязно-рыжий цвет. — Ты же хотел, чтобы тебя вывели из себя, а, мышонок? — рычит он. Я молчу и закрываю глаза. Я пытаюсь запомнить его лицо таким, как сейчас. Я хочу, чтобы эта картинка отпечаталась у меня на веках. За всю свою жизнь я не видел ничего прекраснее — это лицо наполнено яростью и страстью настолько, что, может статься, скоро изойдётся трещинами от этого. Это лицо кажется мне настоящим. Струпьяр хищно накрывает мои губы своими, и я даже не думаю сопротивляться. Его поцелуй горячий и резкий. Я не смогу вырваться, даже если очень постараюсь, поэтому я лежу спокойно и не думаю ни о чём. Когда-нибудь я смогу дать критическую оценку всем нашим поступкам, но не сейчас, когда его рука лезет в мои штаны. Егерь дёргает мой член, и я жарко дышу, изо всех сил стараясь не открывать глаза. Внутри меня растапливается покрытый льдом Торридон. Внутри меня он сливается с бесконечным британским небом. Когда он срывает с меня штаны, я вскидываю бёдра вверх, чтобы ему было легче, и Струпьяр шепчет мне на ухо: — Какая хорошая мышка! Он оглаживает мои бёдра так бережно, как будто они хрустальные, он проводит руками по моим бокам, задирая рубашку, а я прерывисто дышу и выгибаюсь вслед его движениям. Не потому что хочу это делать, просто не могу контролировать своё тело. Струпьяр тихо смеётся, кладёт свою холодную руку мне на грудь и придавливает к кровати, а сам опускается к моему члену. Он начинает сосать, и это поражает меня — я никак не могу выбрать, что лучше — откинуть голову назад и просто наслаждаться, или барахтаться под его рукой в отчаянной попытке полюбоваться на то, как мой член заскальзывает в его рот. В результате я то захожусь в стонах, закидывая подбородок и упираясь затылком в жёсткую подушку, то отчаянно вытягиваю шею, пытаясь разглядеть, как он делает мне минет. — Перевернись, — шепчет он, и я переворачиваюсь. Он смазывает меня каким-то маслом, растягивает пальцами и мучительно медленно входит. Это больно, но боль такая настоящая, что завораживает меня. Я сам не замечаю, как начинаю стонать в голос, всё громче и громче. Я не слышу от него ни звука, но я сейчас вообще ничего не слышу, кроме того, как бьётся кровь в моих ушах, да кроме отголосков этих моих стонов. Егерь сжимает мои плечи, грубо проводит рукой по волосам, кусает спину, я выгибаюсь, пытаясь раздвинуть бёдра и меня как будто прошивает. Первый раз я испытываю такой настоящий и ни с чем несравнимый оргазм. * * * Я просыпаюсь от того, что Струпьяр вытирает меня мокрым холодным полотенцем. Уже утро, даже наверное довольно позднее утро, он пытается оттереть потёки спермы на моём животе. — Конечно, — бурчит он, — сразу приводить себя в порядок аристократов в наше время не учат. Мне становится смешно от вида его недовольного заспанного лица. * * * Сова из Мэнора прилетает неожиданно, опускается на перила крыльца и недоверчиво осматривает егеря. Я снимаю пергамент с её лапки и долго пытаюсь вникнуть в текст. Мать пишет, что я должен вернуться как можно скорее. Вечером, — пишет она, — будет активирован портключ на материк. С нас сняли обвинения, но лучше не играть с огнём, лучше сбежать отсюда поскорее, — это я читаю между строк. — Больше здесь оставаться нельзя, — говорю я Струпьяру. — У меня не слишком много вещей, так что это не проблема, — отвечает он почти весело. Я молчу, разглядывая его лицо. Я хочу запомнить его. Я не хочу, чтобы он уходил. — У меня тоже, — говорю я. * * * — Я не понимаю тебя, мышонок, — доверительно сообщает мне егерь, поправляя костёр. — На кой чёрт тебя потянуло со мной? В замках и постели помягче, и люди… — …поадекватнее, — подсказываю я, с удовольствием поедая ножку куропатки. — Ага! Так и что ты делаешь в чёртовом лесу рядом со мной? Он разглядывает меня, как прокаженного, а я смотрю на него, как на придурка. И помахиваю косточкой с остатками мяса перед его лицом, пытаясь донести всю важность моей мысли: — Путешествовать круто! — Я скрываюсь, принцесса, — выплёвывает он. Я довольно улыбаюсь, победно щурясь на него и уклоняясь от дыма костра. — Вот именно! Принцессы всегда остаются со своими драконами. Он хмурится, но подрумяненное крылышко всё же отдаёт мне.