Бесконечность

타블로 (Tablo) — 집 (Home) feat. Lee Sora

      Субару рисует бесконечность на запястьях Куины. Невесомыми прикосновениями подушечек пальцев, он плавит нежную кожу, заставляя невольно мужчину вздрагивать, но всё же терпеть столь лёгкую пытку. Он касается его рук лишь тактильными-неполными, а хочется рисовать значимый символ иначе — более интимно, скользя языком по голубоватым линиям вен, а может и не только по ним. Всё до такой степени невинно и незаметно, что даже осуждено не может быть вовсе. Подумаешь, очередное мероприятие в музыкальном магазине. Подумаешь, полсотни человек на встрече. Главное, что эта крохотная перевёрнутая восьмёрка ещё имеет место быть. Хотя бы так, пока сам Куина не может, глубокомысленно фыркнув, послать всё к чертям и уйти прочь с импровизированной сцены.       Субару невольно косится на часы, отмечая жалкие мгновения до окончания обязательного ивента. Нервно улыбается пришедшим и всё никак не убирает руки из под стола, рисуя бесконечность на тонком мраморе кожи, таком холодном, что невольно представляется прохлада крови, что бежит по ледяным венам и пульсирует в студёном сгустке мышц, где-то в подреберье. Люди не могут быть такими холодными. Да только Куина и не человек — он сгусток зимнего выдоха, осколок льда, о который пораниться можно даже взглядом. Выдёргивает собственную руку из робкой хватки ещё за мгновения до того, как ведущий объявляет об окончании встречи и прощается с удачливыми фанатками, что оказались в нужное время в нужном месте.       Субару видит в них немного себя, прекрасно понимая, что не будь он рядом в определённый не лучший момент жизни Куины и тот бы предпочёл другого, или другую, не рассматривая наиграно-дерзкого вокалиста кем-то кроме как своим согруппником. Ему просто повезло. Вспышки фотоаппаратов, восторженный хор благодарностей, последняя возможность притянуть мужчину ближе к себе, нелепо обнять, упиться запахом туалетной воды, что путается во взъерошенных прядях и… отпустить.       — Не делай так больше, — звучит скомкано на выходе. Можно поддержать разговор и уточнить, что именно больше не делать, но Субару решает, что на сегодня саморазрушения достаточно и молчит. Он и сам прекрасно понимает, что лучше всего ему не делать вообще ничего. В том числе не дышать. Ведь когда он дышит, тёплые касания воздуха ласкают изукрашенное пирсингом лицо. Невольно. Им приходится добираться домой в одной машине. Тесно для пятерых. И в лифте тоже тесно, Куина молчит, хоть и в молчании своём таит больше проклятий, чем может представить сам Субару. Он же — счастлив. Один подъезд, один этаж. Некогда томительная радость обоих, теперь становится проклятием для одного и убийственной надеждой для другого.       — И когда мы только стали такими чужими, — Субару не спрашивает — говорит буднично самому себе, а Куина спотыкается: мыслями, изящными ногами, затянутыми в тёмный джинс, сердцем, что пропускает удар за ударом.       — Я знаю, как и когда люди становятся чужими, — голос Куины тоже спотыкается, он весь сейчас одно высокое и неуклюжее скопление эмоций, что, вместо того чтобы сбежать, внезапно поддерживает заведомо проигрышный разговор. — Ты мне лучше объясни, как они умудряются стать родными до этого?       — Стечение обстоятельств, хитрости, алкоголь, — Субару чувствует себя раскаивающимся грешником, говоря очевидное. Взглядом впивается в крошево кафельного пола и замолкает, когда из его несостоявшихся объятий выскальзывают прочь. Шаги. Хлопок двери. Всё выучено до малейшей мелочи. Субару заходит в свою квартиру и может с лёгкостью повторить каждое действие, что сейчас происходит за стенкой: ключи на стол, одежду на вешалку, заглянуть в душ и сполоснуть лицо — стереть будничную маску, холодильник — не найти годной еды, закурить, затушить в раковине, проклинать этот мир.       Рисовать бесконечность на измазанном сотней таких же попыток окне, поддерживать рисунок собственным дыханием. Бессмысленно. Укоряя себя в сотый раз. Всё-таки не может быть ничего глупее, чем всем сердцем желать любить не того человека. Не своего. Принадлежащего тебе лишь временно, да и то из благодарности, скорее. Из жалости. Последнее так очевидно и тошно, что Субару срывается, ударяя в стекло рукой — не сильно, наотмашь, но всё же шипя от боли, пронзающей костяшки изнеженных пальцев. И даже нелепо при этом продолжать верить, что завтра обязательно будет лучше. Верить и не желать этого ничтожного завтра, желая жить уже сейчас, лелеять в объятиях и любить.       Субару, сидя на кровати, прислоняется к стене и явственно представляет, как с другой стороны, за тонкостью межквартирной стены, сидит его личное беспокойство. Его друг. Его согруппник. Не его родной человек. И хочется курить ещё, позволяя этому разрушительному захватывать нутро, пытаться выплюнуть душу, после, вместе с лёгкими и испорченным сердцем, что рвётся туда, где не нужно. Хочется никотином прописывать по глупой мышце, горячей алостью выжигать на ней запреты, да только тщетно. В разы проще крошить себя пеплом прокуренным и наслаждаться этой невзаимностью, вгрызаясь в неё, как в настоящее сокровище, что не просто убьёт, но ещё и принесёт тысячи рифм — плетёных цветных подношений. Полупосмертно.       А потом обязательно случается звонок. Громкий, ненавистный, но в пределах досягаемости, что очевидно. Дрожащие пальцы. Принять. В сердце, в душу, в израненное нутро, прикусывая губы лишь бы только не закричать в трубку: "Возвращайся! Сейчас же!"       — Слушаю, — получается хрипло. Сейчас его будут ругать за пренебрежение собственным здоровьем. Но, нет. На той стороне тишина плещется на грани. Раз. Два. Три. И только после обрывается, тяжелым выдохом.       — Тебя когда-нибудь учили не приручать к себе то, что удержать не сможешь? — в голосе обида, неподдельная. Обида на самого себя. Куину злит его же собственная слабохарактерность. И звонок этот злит, и ночь эта, нарочито медлящая. Одинокая.       — Меня вообще не учили, но может, я попытаюсь, если ты позволишь. Стать. Ближе, — ломано, через самого себя переступая и всю пафосность, ещё выжившую, наигранную руша.       — Я не могу спать с…       — Да к чёрту спать! Просто посидим. Чай, разговоры ни о чём и целая вечность перед нами, — Субару срывается, наверное впервые так ярко, и вычерчиваемая на смятых простынях восьмёрка — всё также уложенная на бок — обрывается сплошной прямой. — Мы… я неправильно начал, но это не значит, что я и продолжу неправильно. Ведь так?       А Куина всё молчит. Он давно уже не верит, что после может быть лучше, но от чего-то всё равно покидает не заправленную постель, улыбаясь только лишь уголками высушенных нервозностью губ. Он всё же идёт вперёд, к двери, чтобы за секунды до того, как нажать кнопку отбоя ещё раз ошибиться, бросая короткое: "Впусти".