Эльфи. Сто историй.

Солнце село, и в комнату старенькой гостиницы просочились сумерки – густые, вязкие, тягучие… Можно было бы включить свет, но ни одному из двоих мужчин, находящихся в комнате, этого не хотелось. В сумерках возникало призрачное чувство безопасности, как будто полутьма способна помешать тем, кто может за ними прийти… - Расскажи мне о ней, - внезапно просит Вельд, разрывая многочасовую тишину. Ширс щурится на него с кровати. Будь его воля, парень метался бы по небольшой комнате, как озлобившийся тигр в клетке, в движении выплескивая скопившееся напряжение, но после корельского реактора был не в состоянии даже бегать кругами. К тому же сразу отдохнуть и толком подлечиться не получилось, пришлось втолковывать остальным вменяемым соратникам, что случилось и как теперь из этого выпутываться. Втолковал. «Лавина», точнее, половина организации, залегла на дно – а Ширсу с его неожиданным, мягко выражаясь, союзником пришлось уходить от двойного преследования. - Что рассказать? – устало, хрипловато переспросил он. - Не знаю. Все, что угодно. Я… - в голосе Турка (теперь бывшего?) звучала мучительная растерянность – Я ведь совсем её не знаю. Помню… но помню – девочку, а Фелиция… - Эльфи!.. – невольно поправил Ширс. - …она выросла… - Вельд замолчал, потом продолжил – Все, что у меня есть – информация о лидере сопротивления, а про человека я не знаю почти ничего, - закончил она, намеренно смягчив формулировку. Ширс закрыл глаза. Посидел, собираясь с мыслями, опершись затылком о стену. Рассказать ему… а что он мог рассказать? Как вообще можно разобрать, разложить по полочкам, выразить словами то, чем живет его сердце… …Можно рассказать о том, почему Эльфи такая… вечно-растрепанная. Про её привычку в задумчивости ерошить и дергать себя за волосы. Очень характерная привычка, сразу же в глаза бросается. Ширс и говорит, и ещё о том, что иногда, наедине, позволял себе взять Эльфи за руку и со смешком потянуть на себя: «Осторожней, без волос останешься…» - но разве можно пересказать, как она улыбалась в ответ на эти слова! А потом, стоит только увлечься разговором – снова вцеплялась в челку… …Или о том, что Эльфи прекрасно владеет собой. На людях она всегда спокойна и собрана, и понять, что волнуется, могут только очень близкие, хорошо с ней знакомые люди. Просто надо смотреть не на лицо, а на руки – Эльфи в волнении начинает нервно одергивать перчатки. …А перчатки она привыкла снимать только перед сном или когда в них совсем неудобно, перед едой, например. Руки у неё мерзнут постоянно, в перчатках теплее. И Ширс иногда, когда никто не видел, снимал их и грел в ладонях её тонкие пальцы – но вот об этом он молчит. …Зато говорит о привычке Эльфи убегать тренироваться куда-нибудь на природу, в уединенный уголок – была бы только возможность. Нет, она и на общей площадке спокойно может мечом помахать для разминки, но вот для настоящего, возвышенного и вдохновенного танца искала место подальше от людских глаз. И никого и никогда с собой не звала. Только его, Ширса… …А ещё она любит сидеть, подтянув к груди ноги и обхватив руками колени. И смотреть куда-то сквозь пространство, и взгляд у неё всегда серьезный и грустный. Ширс никогда не спрашивал, о чем Эльфи в такие моменты думает. …Он рассказывает и том, что Эльфи почти никогда и ни на кого не повышает голос. Не любит и не привыкла. Но её яростный и зловещий шепот может напугать больше крика (Вельд кивает, соглашаясь – он помнит, до какой степени лидер «Лавины» умудрилась при единственной встрече запугать одного из самых морально устойчивых оперативников). Ширс усмехается и поясняет – на своих-то она редко шипит. «Своим» было достаточно недовольного взгляда и чуть нахмуренных бровей, чтобы захотеть на свой же меч броситься. Правда, никто не бросался – все прекрасно знали, что Эльфи предпочитает не показательную виноватость, а исправление ошибок делом. …Ну а про то, что Эльфи за своих людей кого угодно убьет и сама убьется, Вельд и так знает. И они ей отвечают тем же… каких трудов стоило Ширсу объяснить, что междоусобица в «Лавине» принесет только радость старику-президенту, и что лучше он все сделает сам, и потом они соберутся все вместе, чтобы продолжить дело. Сам удивился, когда, наконец, с ним согласились… Ширс говорит и говорит – отчаянно, безоглядно, взахлеб. Но не обо всем можно рассказать. Разве можно словами описать её нечастую улыбку, то гордую и горькую, то спокойную и уверенную, то беззащитно-нежную? О последнем он и пред смертью молчать будет… о таких улыбках Ширс только вспоминать может, но не в состоянии рассказать даже её отцу. Это не для всех – это только для них. Разве можно рассказать, как Эльфи сосредоточенно хмурится, слушая очередной доклад или разглядывая карту. Как можно передать малейшие оттенки эмоций, наклон головы, интонации… Возможно, кто-то другой мог бы. Но Ширс слишком сильно любит её, слишком сильно и слишком давно. И Вельд это понимает. Да, конечно, он догадывался, что отношения между этими двумя выходят за рамки схемы «командир и её заместитель». Но одно дело – догадываться и думать, как это можно использовать против врага, а другое – видеть и понимать, что вот этот сильный и умный парень отчаянно влюблен в его дочь. Он слушает внимательно, не перебивает, а потом сам начинает рассказывать. Впервые за много лет Вельд говорит вслух о своей дочке, рассказывает кому-то, и это приносит не только боль, но и облегчение. Ведь она жива, его Фелиция. Только вот выросла давно… придется привыкать, что это не только веселая непоседа из его воспоминаний, но и взрослая девушка – со своей жизнью и своими привычками. И как-то эти два образа надо между собой совместить. Но главное – она жива. А жизнь иногда бывает немыслимо щедра и дает возможность попросить прощения. «Я перед тобой виноват, малышка, очень виноват. Когда-то я выбрал долг, а не семью… но теперь у меня есть шанс все исправить». «Эльфи, ты меня дождись, ладно? Только дождись, не сломайся – я тебя вытащу! Сейчас… ничем я не могу помочь, но я все сделаю, чтобы тебя спасти…».