На приёме

- Нет-нет-нет, доктор, это — другое. Совсем, совсем другое, - произносит быстро, скороговоркой, будто бы боится, что остановят его, что угаснет слово и останется неуслышанным и неразгаданным. Дышит часто и тяжело, на все расспросы утверждает, что пытался убежать от чудовища, жившего в старых шахтах. Отвечает — да, они голодны и слепы, да, быстры и сильны, да, как и все люди, сторонятся огня. То говорит без умолку, то вдруг утихает. То, не прерываясь, рассказывает о чём-то, что неведомо даже ему самому, то застывает в раздумиях, осознав свою прежнюю ошибку. Вот довольно спорная вещь: здесь ему дозволяется рассказывать, здесь ждут от него малейших подробностей и деталей, заносящихся в судебные протоколы, а там, в окружении мокрого снега и старых канатных дорог, понимают, что излишние откровенности усиливают пытку. Правильно ли это? Нужно ли подолгу молчать, предвкушая бессонную ночь? Предвкушая хлещущую свиную кровь и жужжание пилы? Нет-нет, не подумайте чего плохого, он не убийца и никогда им не станет. Игра не берётся в расчёт. Преступление не было запланировано — значит, он не окажется виновным в последующих спорах. То, что шахта вот-вот обвалится, а дом вот-вот рухнет, не зависит ни от него, ни от того, кем он стал на пару часов. - Совсем другое. Он не смотрит на доктора. Потом резко обрывается на полуслове и отводит глаза, стараясь не смотреть ни на что и не замечать лёгкого дуновения ветра, идущего из-за дверей. Веки тяжелы, будто бы свинцом налиты. Он, по правде говоря, дико устал. Вымотался. Выдохся — даже не может глотнуть этого застаревшего воздуха. Тут сухо и пыльно; в углах виднеются подрагивающие нити паутины. Окно проседает к полу, ещё чуть-чуть — и сровняется с ним. Занавески чуть колышутся, и громоздятся в углу гнилые доски. Темнотой налита комната, каминной, неживой и оттого безопасной; повсюду клочки ваты и птичий пух — зримое проявление тьмы. Мерцает тёплый свет, разбавляется чернильными кляксами, мешая сосредоточиться и заостряя чьё-то внимание на быстрой смене пятен. Одно, ярко-жёлтое, ползёт по стене, цепляется за него всеми десятью лапками, оставляя длинный тёмный след. Другое, расплывчатое и до странности белое, висит под потолком, равномерно покачиваясь в такт бою часов. Свет похож на маленького червяка, какие по обыкновению своему селятся в трупах. Старая привычка — сообщать то, что следовало бы оставить при себе, и открывать то, что никому не интересно. Ему бы хотелось сказать, что белых червячков он уже встречал. А встречая, подпускал на расстояние вытянутой руки и, чувствуя себя до отвращения беспомощным и жалким, смотрел, как раскапывают они рыхлую коричневую плоть и возятся внутри, усердно прокладывая ходы в этой новой почве. Стена рушится, запуская ещё одного червя. Он огромен, неуклюж и неповоротлив — когда задевает кожаным боком остатки стен, то падает к ногам крошево камней, когда сворачивается упругим кольцом, то продавливает глиняную землю. День близится к концу, темнота стряхивает огненные искры, синева сгущается, переплавляясь в чистейший чёрный цвет. Мысли по-прежнему неправильны. Маска всё ещё на нём — прилепилась к коже, быстро и безболезненно снять не получится. Зато понимает он вот что: раздумия ошибочны. Всё, что он наговорит, на миг избавившись от ощущения тошноты, уже никогда на позабудется. Впрочем, на данном промежутке времени в этом и состоит его цель. После любого человека должно остаться хоть что-нибудь — хоть часть тела, хоть лоскут одежды, хоть попусту брошенные слова. Он надеется, что проживёт очень-очень долго и умрёт своей смертью. Тело, как и подобает, упрячут в ящик, опустят в яму и присыплют землёй. Кто будет горевать? Уж не они ли, ходящие там, снаружи, и в страхе теснящиеся возле тёмных углов? Соберутся семеро людей над гробом и будут стоять, смотреть. Потом разойдутся кто куда и до самого конца не встретятся снова. И не вспомнят черты лица умершего. И не будут его упрекать — мол, по твоей же вине погибли, — сёстры. Доктор в очередной раз улыбается. Перед ним сидит чудовище. Воспоминания о смерти отрывочны и неполны. Он видит начало, видит середину, но не может заметить конец. Вначале он различает блеск снега, раздражённые голоса и полутьму дома. Две девушки затеяли перепалку: обмениваются оскорблениями и радуются взаимности. Он, кажется, раздражён не меньше их. В середине показываются побледневшее лицо, поджатые губы и учащённое дыхание. Она бежит от него, придерживая полотенце — как будто боится потерять ту единственную вещь, которая защищает её от посторонних взглядов, но не от ножей. Другие блуждают среди снега и сумрака, усердно ища не то ключи, не то спасение. Свиная голова украшает вход в дом. Потом всё идёт совершенно не так, как он запланировал. За стенами сарая раздаётся вой, пронзительный свист и хруст сломанных веток. Он и шевельнуться не может. Вдруг ураганом врываются посторонние звуки: судорожный женский плач и чьи-то отдалённые крики. Он считает: один-два-три, один-два-три... На седьмой секунде трещат, ломаясь, доски, вовнутрь проскальзывает что-то большое, белое и тощее. Дальше — сёстры, поток темноты и обглоданные кости. Единственная хорошая вещь, встречающая его вне просмоленных тенями стен — ожидающие своей судьбы свиные потроха. Единственная плохая вещь, поджидающая его на территории снега и полувекового голодания — оторванная голова знакомой ему девушки. Когда он был жив, он ходил по своему тёмному дому, места себе не находя, говорил что-то, улыбался кому-то, подводил игру к её логическому завершению и не мог укрыться от взбешенного взгляда воскресшей сестры. Та радовалась встрече, избавлялась от мертвенной тоски, сдирала кожу с лица и ходила за ним по пятам. Разрастались глазницы, деформируя череп и наполняя кровью рот, трещали, увеличиваясь и истончаясь, кости. Тогда, помнится, он сбегал от них, просил оставить его в покое, убеждал, что их нет на свете. Давно, давно уже нет, уже год успел пройти с того дня, неужели вы забыли? Как вы могли забыть? Так я напомню вам, напомню. Вода подземного озера непривычно холодна. Откуда оно здесь? Откуда притаившееся на глубине существо? Откуда знакомый цветок на плече? Откуда касание к голове холодных пальцев? Сон недолог и смутен, а настоящий мир — тёмен и бесконечен. Сон зарождается и исчезает — с шумом ли, незаметно ли, — а другая жизнь, что лежит за границами сна, незыблема и вечна. Сон пропадает ровно на двадцатой отметке шкалы, а то, что следует после него, не знает окончания. Оставшиеся во сне задерживают дыхание и не шевелятся. Всё тускнеет и принимает странные формы. Он даже рад этим изменениям. Речь слышна секундами, а молчание сутками измеряется. Это, конечно же, доктору не нравится — неразговорчивость пациента не приведёт к разрешению проблемы. Он голос повышает, требует, чтобы продолжал рассказывать, припоминая подробности тогдашней зимы. Холодно ли было? Выпал ли накануне снег? Все ли лампы были включены в доме? Куда ты ушёл, где был? Постарайся отвечать честно. Я, чёрт тебя побери, пытаюсь помочь! Он кивает, соглашается с ним. Больше не с кем говорить. Доктор Хилл вручает прошлогоднюю фотографию. Велит рассмотреть её хорошенько, все детали приметить. Задаёт вопрос: «Что тебя тревожит? Что внушает тебе опасения?» А потом ждёт, долго ждёт. Со стороны показаться может, что он умиротворён и доброжелателен, но Джош знает, что это не так. Часы вновь стучат. В голове — тот же стук, резкий и отрывистый. Доктору, конечно же, виднее, что происходит с Джошуа и где следует искать исток всех дел — дурных и хороших. На фотографии ничего нет. Ничего, кроме жёлтых стеблей, дома и пугала. Он представляет себе: на небе ни облачка, синий цвет ослепляет и удручает, слева и справа, сверху и снизу — колосья, колосья, колосья. Тишина, совершенная и ничем не нарушаемая — ворона не кричит, человек не идёт, шагов не слышно. И посреди тишины и соломы — пугало, замотанное в тряпки, безликое и безглазое. Коли вглядеться попристальнее, то можно различить грубые неровные швы, смыкающие воедино рот и не позволяющие векам опуститься. Нужно ли искать в этом смысл? Джошу не хочется заглядывать внутрь фотографии и пытаться обнаружить знакомые черты лица. Он знает, что за шуршанием соломы и скрипением двери, ведущей в дом, ничего не кроется, и от этого понимания то ли спокойствие охватывает, то ли тошнота наступает. Именно сейчас, в этот момент, нужно говорить без остановки, захлёбываться своими словами, стараться выстроить их в прочную, огнём закалённую цепочку. Но Джош с ужасом замечает, что не может ни слова выговорить, что не способен от того освободиться, что в изобилии скопилось внутри в виде жидкости — тухлой, зловонной. Заколоченные окна с неохотой пропускают свет, поддерживая качающуюся в петле куклу. Та часто-часто мигает и смотрит на них. Состоит кукла из трёх важнейших деталей: крошечные серые глаза, звериный оскал на пол-лица и болтающиеся худосочные ноги. Она поворачивается, взгляда не отводя от удивившей её маски. Из тишины начинают проступать те голоса, которые и слышать бы не стоило. Эта комната пуста, не так ли? С пустотой работать легче, форму ей слепить проще. Очертания её выявить можно быстрее, чем прийти по незнанию в заставленную мебелью квартиру и переделывать её на свой лад. Та не будет поддаваться, ещё, чего доброго, укусит. Жидкость плещется внутри, заполняя полости меж органами, и напоминает о себе невыносимо горьким вкусом, растекающимся во рту вместе со слюной. Его ждут — речи ждут, новых слов и откровений, а вместо этого получают смешки и нервную дрожь в руках. Горло сдавливает. Тошнота не уходит. По-женски кричит метель, и онн понимает, что причина его слабости — незнание тех вещей и явлений, которые лежат за границами стен и окон. Всё, всё залито чернилами, густыми, пронзительно-синими. Они кляксами на полу растекаются, капают мерно с прогнувшегося в хребте потолка, прикрывают ветхость стен за тонким слоем рассыпчатой краски. Он смотрит на перчатки и видит меловые синие пятна. Стряхивает их, наблюдая, как взлетает в воздух пыль и стремительно падает на усеянный крошками стол. В прошлый раз здесь было чище, думает он, в прошлый раз — ни досок, ни полутьмы, ни зачерствевших хлебных крошек не было. - Да, да, всё сделал я. И их, и себя убил. Его внимательно слушают, не сводя взгляда с маски. Доктор Хилл спокоен, улыбчив и подчёркнуто вежлив. Огонь мерно потрескивает. Тени пропитываются теплом и светом, окончательно теряя былую мерзлоту. Момент приобретения маски он видит так же ясно, как улыбающийся рот и угрюмые глаза доктора. Он купил её за несколько центов в одном из придорожных магазинчиков, названия которых никто не читает. Клочья волос, пятна чёрной краски под глазами и белая кожа — вот все составляющие его прежнего образа. От маски несёт клеем. Ему непривычно ходить в ней, но его лицо настолько изуродовано, что липкая резина помогает удерживать вместе осколки черепа и ошмётки мяса. - Да, то была Ханна. Неловко вышло. Игра завершается, но вовсе не так, как он хотел. Думал — будут страх, отсутствие света и торжество по окончанию веселья. Думал — свершение мести будет легко и безболезненно. Месть всем им, указавшим сёстрам путь к пропасти. Им, подтолкнувшим их к краю обрыва и наблюдавшим за стремительным падением тел на снег и камни. Ну и что с того, что одна из них ела мясо своей сестры? В этом нет ничего особенного. Голод рано или поздно одолеет всех. - Сеанс окончен, - стул с шумом отодвигается. Алан Хилл выпрямляется, сбрасывая с себя немое озлобление на посетителя, и подходит к окну. Кукла скрипит деревянными зубами и бормочет, изредка подёргиваясь и ослабляя верёвку — того гляди, нити не выдержат и лопнут скоро. Доктор не смотрит ни в окно, ни на щёлкающие челюсти, ни на исходящие помехами телеэкраны. Стоит себе неподвижно, заложив руки за спину и прикрыв глаза, ничего не замечает — или не хочет замечать. Тени, появляющиеся от пляски огоньков, ложатся на лицо, чёрными полукругами проходят под глазами, углубляют и делают темнее морщины около рта. Джошуа рад — и тому, что треклятый сеанс закончился, и тому, что прошлое больше не врывается в его голову, не ворошит мысли и не поднимает из глубины позабытые чувства. Тут тебе и обида, и тоска, и ненависть, и злорадство. В самом конце — удивление от нежданной встречи и дикий страх. На столе — кипы бумаг, пара старых фотографий, ручка и записная книжка. На разлинованных страницах обнаруживаются портреты тех людей, с которыми он когда-то был знаком. Один из них лишился головы, другая — нижней части тела. Он не сожалеет об их смерти. К чему? Вон они, стоят за той дверью, которая отделяет залитую тьмой комнату от длинного узкого коридора. Стоят, сохраняют почтительное молчание — скоро оно разрушится и заменится криками и ругательствами. Они, кажется, готовы снова убить его. Он не простил, они не простят. Игра повторится, обязательно повторится, но на этот раз маску снимет кто-то другой. Нет причин опасаться того, что сам же и выстроил, думает он. Двери заперты, окна закрыты — чего бояться? Там, снаружи, никто не живёт, никто не ходит, постукивая в оконное стекло, там не свистит метель и не валятся хлопья снега. Чего бояться? Не той ли фотографии, где виднеются солома, расплывчатые очертания крыши и сделанное из мешковины лицо?