Сломанный

      Иногда Тим кричал. Кричал так, что дух захватывало. Взахлеб, давясь этим самым криком и скалываясь потом за хрип. Иногда он кричал так, что сердце рвалось на части. Иногда он не принадлежал себе. Иногда Тим не справлялся.       Иногда Тим кричал.       Он собирал осколки, резался о них, вскрывая старые шрамы. Было больно, потому что эти шрамы — это вся его жизнь. Каждый ее момент запечатлен у него на теле, в виде синяков и шрамов. Все они приносят огромную боль, когда чуть сильнее надавишь, но если снаружи он казался лишь немного — самую малость — потрепанным, внутри. Там, глубоко.       Он разбит.       На миллиарды кусков. Осколков. Ошметков.       На стеклянную пыль.       Поэтому он иногда кричит.       Внутри него осколки. Много, много осколков.       Он сломан. Разбит.       Тим ненавидит себя за это. Но ничего не может поделать.       Иногда он кричал.       Он просто сломанная игрушка в этом нескончаемом цикле снов и иллюзий. Просто одна деталь, поддерживающая механизм. Износившаяся, стертая и сломанная. Никому не нужная. Замена. Замена тому, кого нельзя заменить.       Жалкое подобие, отблеск, тень, оттиск — не более. Не нужная, сломанная игрушка. Просто игрушка для того, кто ей управляет. Надоевшая, которую убрали в шкаф. Далеко, чтобы не мозолила глаза. Просто сломанная, разбитая и надоевшая игрушка, которую жаль выбросить. Просто жаль — не более.       Иногда Тим кричит. Громко, с надрывом. До хрипоты.       Его не просят замолчать, его не затыкают.       Потому что они тут все такие.       До единого.       Он просто сломанный мальчик. И Дик сломан, и Джейсон и даже Дэмиен. Нет еще такого кукольного мастера, который смог бы их исправить.       Брюс смог себя починить. Со скрипом и скрежетом, но смог.       Но они пока не могут, потому что они дети, забытые и брошенные, потому что они остались здесь без родителей, только ночь, маски и крыши. Только они — и маски.       Тим кричит, его крик эхом отдается по Готэму. Его нельзя заставить замолчать. Такой крик Готэм уже слышал много лет назад. Город напоминает всем, разнося крик, что есть еще что-то живое здесь. Город маячит: еще один надломился, покорежился, сгнил. Еще один ломается. Здесь, сейчас. Как когда-то давно девятилетний мальчик над телом убитых родителей. В ту ночь, когда зародилась Летучая Мышь.       Нечеловеческий крик разносится по городу — еще один спекся.       Скоро в Аркхеме станет теснее.