Любил

      Я любил её. Любил до боли внизу живота, такой, что поначалу я винил всё на съеденный салат. Любил так, что ноги подкашивались, а дышать в её присутствие и даже при мысли о ней становилось сложно. Любил так, что становился краснее самого красного в огороде помидора. Любил. Я так любил её, что даже не думал о возможности взаимности : слишком уважал, боготворил её, чтобы к ней обратиться. Я любил её так сильно, что не мог с ней заговорить. Разве имею право я, простой смертный, разговаривать с ней? Я всегда молчал. Она что-то спросит, а я не отвечу. Не буду смотреть на неё, если она вдруг взглянет на меня. Невозможна с моей стороны такая наглость, как посмотреть на неё без разрешения или что-то сказать.       Я никогда её не трогал. Ни разу. Помню, она случайно села мимо стула и просила руки, чтобы подняться. Я не дал. Мои руки не имеют права касаться её, нежных и, наверное, таких мягких.       Помню, она рассказывала о смерти матери, и глаза её блестели от слёз. Мы стояли на балконе, и холодный ноябрьский ветер играл с её волосами, прикасался к её коже, оставляя на ней мурашки. Я ему завидовал. Она приближалась, голос её дрожал, пока её руки потерянно искали опоры. Хотела опереться обо что-то. Кого-то. Меня. Я отошёл. Вышел с балкона, оставив её там одну, мёрзнущую и плачущую. Я не мог позволить себе обнять её. Что, если мой запах, мои руки, моё присутствие или слова оскорбят её? Я не мог находиться рядом с ней, боясь, что любое проявление к ней любви её оскорбит.       Я так сильно любил её, что делал всё, чтобы она не узнала. Как мог я позволить себе любить её? Как мог я хотя бы на мгновение подумать, что могу дышать в её присутствие?       Я не считал её человеком. Она нечто большее, священное, неземное. Я был благодарен всем и всему за то, что был рождён с ней в один и тот же период, мог так часто любоваться ей. Я поверил в Бога. Она стала моим собственным Богом. Я ей поклонялся и называл в мыслях богиней.       Любая её просьба была приказом для меня. Я бы сделал всё, чтобы она была счастлива, чтобы она ни в чём не нуждалась. Я бы целовал ей ноги, исполнял бы самые низкие желания. Я бы унизился ради неё. Но она никогда ничего не просила. Почти никогда.       Помню тёмную декабрьскую ночь и её, лежащую на деревянной кровати. У неё был жар, и она отчаянно пыталась скинуть с себя одеяло, которое я всё закидывал обратно. Я не мог видеть её тела. Она охрипшим голосом просила воды, я лишь отрицательно кивнул головой. Не мог при ней говорить, не мог исполнить просьбу, боясь показаться заботливым. На трясущихся ногах она пошла за водой, я лишь отвернулся, чтобы не видеть её в пижаме.       Я бы умер за неё. Убил бы. Мысль о том, что кто-то может обидеть или хотя бы подумать плохо о ней выводила меня из себя. Я поразбивал посуду, представив, как кто-то говорит дурное о ней, разбил руки в кровь о зеркало, представив, что я обидел её.       Помню, как её брат щекотал её, а она всё смеясь просила остановиться. Мой первый удар пришёлся ему в солнечное сплетение, второй — в нос. Я так любил её. Она плакала.       Я засыпал и просыпался с мыслью о ней, ревел ночами напролёт, представляя нас вместе, злился и ругался с собой, потому что посмел представить.       Её волосы пахли сиренью. Мой любимый запах. Этот запах нёс в себе всё самое лучшее, а мой, наверное, худшее.       Быть с ней казалось чертовски неправильно, но так желанно. Я разбил себе нос в кровь после того, как позволил себе ей улыбнуться.       — Ты ненавидишь меня? — спросила она однажды, когда мы сидели в разных углах комнаты : я с закрытыми глазами, не позволяя себе наслаждаться ею.       — Нет, — мой голос, наверное, дрогнул. Она молчала. Проглотив ком слёз, я посмотрел на неё. Она чего-то ждала. Лицо это смотрело на меня тем самым робким взглядом, который я так любил. Так сильно любил её всю. Я ушел, сказав, что не могу находиться рядом с ней.       Я так сильно любил её. Я жил ради неё. Я хотел умереть, надеясь, что там мы сможем быть вместе. Мысль о ней взбудораживала всё внутри меня.

Я так любил её, что она думала, я её ненавидел.