Кошмары и зеркала

Джош уже давно привык к своим паническим атакам. Складывалось впечатление, что он прожил с ними всю жизнь. Рос с ними, с ними же учился ходить, с ними пошел в школу, затем на первую вечеринку, и в итоге оказался в том смутно вспоминающемся месте, в собственном особняке, год спустя после смерти своих сестер. Просто в одно мгновение страхи пересекли ту границу, которая удерживала парня от безумия, как будто сестры подтолкнули их двоих ближе друг к другу. Поначалу его мучили кошмары. Много разных кошмаров, в которых двое сестер постоянно шептали Вашингтону о том, что они хотят быть с ним. Бет частенько плакала и говорила, как скучает по братцу, Ханна же просто звала его с собой. Они не отпускали его до самого утра, и только когда первые лучи солнца касались незашторенных окон, его отпускали, прошептав, что ещё вернутся. Джош вскакивал с постели в слезах, держась за голову рукой и вытирая пальцами влагу с глаз, спускался на кухню, глотая разом три таблетки, которые уже ни черта не помогали, а только притупляли всю боль. В темноте он всё равно каждый раз слышал их голоса, как завораживающее пение сирен. И каждый раз они просили его только об одном:«Пожалуйста, отомсти за нас.» А он не мог их ослушаться. Бутафорское тело, фокусы с бензопилой, холостые пули в пистолете… всё это — дело рук его сестриц. Две навязчивые галлюцинации, принявшие форму его умерших Ханны и Бет, постоянно преследовали его, где бы он ни находился. Ему было трудно улавливать смысл разговора, когда он останавливался переброситься с кем-то парой слов, ему было трудно сосредотачиваться на чем-то, потому что его мысли всегда перебивали голоса, ставшие уже настолько ненавистными, что он вымещал всю свою злость на посторонних предметах. Руки Джоша за последний год пополнялись новыми и новыми царапинками и шрамами — результаты ночного безумства, когда ему из-за действия панической атаки в зеркалах мерещились чуть подгнивший труп Бет, а над ним Ханна… то, что осталось от её человеческой оболочки, выдирающее кусок подсохшей кожи от сестры зубами, которая с хлюпающим звуком остается в зубах существа. Оно отбрасывает бесполезную материю, а затем с нескрываемым удовольствием вгрызается в слегка сладковатую от трупных бактерий человеческую плоть, разбрасывая ошметки вокруг себя и пачкая в темной крови свой рот. Вашингтон видел такие сны по ночам, но галлюцинации его преследовали впервые. И в тот момент, перепугавшись до смерти, он разбил зеркало кулаком, не обращая внимания на то, как быстро трещинки распространились по всей поверхности, и как оно лопнуло в один миг, освобождая вылетающие осколки наружу. Они летели прямо на него, застревали под кожей, из-за чего самые мелкие порой было трудно вытащить, они царапали руки, оставляя кровоточащий след, который через час-другой покрывается корочкой. И такое повторялось раз за разом, пока он не перестал сначала притворяться, что не замечает этого, а потом и вовсе не реагируя, делая это привычкой. Но сегодня что-то пошло не так. Ему снится Ханна — его милая сестричка, его маленькая, прекрасная сестричка, которая сейчас прямо перед ним зубами выдирает его кожу с остатками подкожного жира и кровеносных сосудов и впивается в плоть, отрывая куски мяса, жадно глотая их, даже не прожевывая. Джош не чувствует боли, но чувствует волну панического страха; он знает, что находится во сне, но почему-то что-то не хочет его отпускать. Сон едва ослабевает хватку его под утро, и парень подрывается с кровати, бежит на маленькую кухню своей квартиры, чтобы снова выпить очередную порцию таблеток, но на нервной почве не выдерживает и высыпает себе трясущимися руками половину упаковки. Таблетки сыпятся с руки на пол, Вашингтон глотает их разом, запив водой, и через минуты три, когда таблетки немного подействовали, он успокоился и хотел было встать, но ноги подкосились, позволяя парню упасть на пол. Разум провалился в забытый сон, и, кажется, он был каким-то умиротворенным, а не пугающим. *** — Джош! Джош, мать твою, очнись! Обеспокоенный голос доносится таким отдаленным, будто Джошу пропихнули в уши толстые слои ваты внутрь примерно до барабанных перепонок. Кто-то легонько тряс его за плечи, и Вашингтон готов поклясться, что чувствует щекой колючую поверхность чьего-то свитера. — Джош? — повторил голос. Парень приоткрыл глаза, пытаясь разглядеть что-то сквозь мутную пелену, но взгляд не фокусировался, цепляясь за мелкие детали. Испуганный взгляд, шершавые подушечки пальцев, очки… — Крис? — через минуту зрение стабилизировалось. Теперь очертания предметов не сливались друг с другом, а картинка не принимала пиксельный вид. — Что с тобой? Ты… — Вашингтон слегка приподнялся на локтях, а потом резко подскочил к другу, беря в свои ладони его лицо. — Посмотри на меня. Блондин уставился взглядом в пол, будто надеясь, что сейчас произойдет что-то, на что Джош отвлечется, и ему не придется выполнять его просьбу. Но ничего, как назло, не происходило, даже телефон банально не зазвонил, как обычно бывает в сериалах примерно в таких же неловких моментах. — Крис, пожалуйста, посмотри на меня, — Вашингтон привычно облизывает нижнюю губу, затем убирает одну руку от лица друга, снимая очки и всматриваясь в чужие, чуть покрасневшие глаза. — Что, волновался за меня? — не удержался он от подколки. — Как это мило, малыш Крис настолько переживал за своего друга, что расплакался… — Заткнись, придурок, это было не смешно, — перед глазами Кристофера промелькают картинки: сгоревший дом, едва освещенная факелами шахта, дрожащий Джош в углу. Он кое-как вытащил своего друга из лап смерти в лице сестры-вендиго, единственный, кто спохватился и отправился за ним в самое пекло. Возможно, именно тогда он думал, что лучшего друга ему не заменит никто: ни Эш, которая какой бы красотой не обладала, была такой же по характеру, как Эмили, только более истеричной; ни Сэм, которая хоть и понимающий друг, но с ней не поговоришь о чем-то, о чем могут разговаривать только они с Джошем; ни с остальными ребятами тем более, учитывая то, что в последнее время они всё чаще отстранялись. Майк порвал с Джессикой и стал все ближе и ближе общаться с Сэм, а Джесс, похоже, не особо расстроилась — с Мэттом ей было явно лучше. Вашингтон же после пожара в своем особняке купил квартиру в доме Криса, на одном этаже. Затем дальше пошли походы по всяческим психологам, таблетки и теплые вечера друг с другом. Джош давно осознал, что с блондином ему гораздо спокойнее, поэтому частенько «случайно» засыпал у того на коленях или опирался головой об его плечо, когда парень оставался на ночевку в его квартире. И таких неловких моментов накапливалось слишком много. А когда они были совсем пьяные, то даже умудрились поцеловаться. Просто маленький порыв, маленькая слабость, и через пару секунд они отдаются новым ощущениям, которые вяло текут по венам, доставляя при этом ощущение теплоты в груди. Через мгновения это забывается в памяти навсегда, будто не было ничего. И они ведут себя так же, как и раньше, как самые обыкновенные лучшие друзья, непринужденно разбавляя атмосферу в комнате шутками и дурацкими разговорами. Крис не сразу очнулся от своих мыслей. Джоша перед ним уже не было — он стоял около зеркала, уставившись в стеклянную поверхность. Блондин нахмурился, потому что он не раз перечитывал записи врачей о состоянии друга, который много раз рассказывал, что он видел в отражении вне зависимости от времени суток. — Джош, — настороженно начал он. — Отойди от зеркала. Вашингтон прикоснулся кончиками пальцев к отражению и одернул руку, словно коснулся чего-то горячего, а затем снова посмотрел на себя. Ни Ханны, ни Бет рядом не было. — Джош, — снова произнес Крис, вставая и подходя ближе. Парень снова недоуменно окинул зеркало взглядом. А… где же они? Ночные кошмары, преследующие его два с лишним года, исчезли за несколько часов? Или это из-за таблеток? — Джош! — уже прикрикнул Кристофер. — Господи, что с тобой не так? Вашингтон слегка улыбнулся и не нашел лучшего способа успокоить друга, кроме как порывисто обнять, уткнувшись носом куда-то в район ключицы. Он был слишком счастлив сейчас и был абсолютно не готов что-то сказать — в горле будто образовался ком, мешающий выдать даже звук. Однако поступки и эмоции передают чувства лучше, чем какие-то жалкие колебания воздуха или граммы высохших чернил на бумаге. Может, это и значит — избавиться от страхов?