Дождь умеет заставать врасплох

Дождь умеет заставать врасплох. Всего пара сереньких барашков-тучек над головой, и ты ускоряешь шаг. Говоришь себе: «Ничего, успею, не застанет», а пульс учащается всё-таки — зонт-то остался дома. Всего пара сереньких тучек. Невзрачных, унылых, нестрашных — не то что чёрные злые валы грозовых облаков. Глянешь на такие, и сердце уходит в пятки. Сейчас как грохнет — и конец, потоп, буря, торнадо, снесёт и город, и таких же, как ты пешеходов, и тебя самого в придачу. Но именно такие-то тучи — грозные, угрюмые — разражаются реденьким, почти жалким дождичком. Зато шумят и сияют во всё небо. Но эти серые тихони… Сначала парочка над головой и на горизонте превращается в сплошную тусклую пелену — ни просвета, ни кусочка неба. А затем… А затем ты бежишь. Бежишь сломя голову — сумка больно колотит по бёдрам, липнет к телу насквозь промокшая рубашка, ботинки простуженно хлюпают. По очкам стекают ручьи, с волос часто каплет. И минуты не прошло — а ты уже мокрый как мышь, несчастный, беззащитный под ударами тугих, стеною заслонивших весь мир струй, под порывами бешеного ветра. Ты бежишь. Спасаешься сам, спасаешь остатки достоинства и слабого своего здоровья. Бежишь — тебе жарко, и холодно, и мокро, очень, очень мокро. А небо над тобой почти белое — плотные серые мерзавцы, такие с виду безобидные, робкие, теперь надолго обосновались над городом. Но вот ты и добежал — десять мокрых минут как сорок дней и сорок ночей Всемирного потопа. Словно в речку окунулся, аккуратно, равномерно, с головой. Течёт отовсюду — с волос струится по лицу, оттуда — по шее и ниже, по ключицам вливаясь потоком в лужу-рубашку. Ткань уже не вбирает в себя воду — некуда — и всё стекает дальше, по штанам, в ботинки, наполненные до краёв, раскисшие, как болотце. Машинально сбрасываешь обувь, выливая на коврик результаты буйства стихии, пихаешь внутрь газеты — собрать влагу. Шлёпаешь липкими носками по полу, оставляя следы на паркете. Сумку — в угол, чёрт бы с ней, пусть стекает пока. А сам — в душ. Одежда пристаёт к телу, обнимает, словно не хочет расставаться, и ты борешься с нею, как с надоедливой бывшей, отдираешь от себя — мокрый до трусов. Хоть одетым в ванну лезь, право слово, разницы уже нет. Но раз начал — надо закончить, и ты продолжаешь распутываться. Вода — кипяток — манной небесной изливается на голову. Более мокрым не стал, но зато хоть тепло. И высшее счастье — просто стоять, долго и бессмысленно, под напором совсем иных, одомашненных, ласковых струй. Зеркало запотело, а вместе с ним и очки на бортике раковины. Вылезать не хочется — так тепло, разморило немного. Но ты покорно выползаешь из ванны; от тела валит пар, и оно наконец не мокрое, а всего лишь чуточку влажное. Выполз — и сразу гусиная кожа, отопление-то еще не включили. Спешно топаешь по полу босыми ногами, ныряешь под плед в гостиной. На тумбочке — книжка, и надо бы поесть, да только не хочется почему-то. Голова сама собою клонится ниже и ниже, словно вся сила земной гравитации сосредоточилась вдруг в одной маленькой, твёрдой и неуютной диванной подушке… А за окном всё гудит и шуршит, однообразно, тягуче, тоскливо… *** Звонок — молотком по вискам. С трудом протянуть отяжелевшую руку, наощупь пробраться к тумбочке, найти телефон, не разлепляя век. Очечник полетел на пол — ну и ладно. Холодная трубка к горячему уху — и снова сноп мурашек по шее и предплечьям. — Алло, — получилось недовольно, сердито. Дали бы еще поспать, что ли… — Эй, привет! — знакомый голос на другом конце провода, обеспокоенный, встревоженный. Сердце пропустило удар… — Уже второй день в универе не появляешься, на мобильный не отвечаешь. С тобой всё в порядке?  — Второй? — за окном всё рядит и рядит тот же самый дождь. Словно и часа не прошло. Только в горле ноет… — Ты о чём? Какой сегодня день? — Пятница уже, пятое число, — тревоги в голосе значительно прибавилось. — Что случилось? Пятница. Пятое. С ума сойти можно… — Я, кажется, сутки проспал. — Голосовые связки совсем одичали. Творят, что им вздумается — хрипят, скрипят, посвистывают… На пару секунд — изумленное молчание. — Сутки… Это ты сильно. Когда заболеть успел? — Я не заболел, — баран упрямый, очевидно же, что заболел… — Угу-м, конечно. Просто случайно калитку скрипучую проглотил. Что болит, помимо горла? — Вот ведь проницательная, паразитка. Что болит? Да всё, если так подумать. Тело ноет, как после побоев, в голове поселился настойчивый, злобный отбойный молоток… — Голова болит. Немножко. — Верю, — не верит, конечно. По голосу слышно — улыбается. — В общем, я еду к тебе. Буду через час, жди. — Стой, не на… — какое там, сразу трубку повесила. Главное правило: если не услышал возражений, то их, считай, и не было. Теперь бы хоть до туалета доползти… Ди-и-и-инь-дО-О-Он… Типичный двернозвоночный звук — точно такой же можно услышать в любом фильме, мультяшке. Он уже успел задремать, пока ждал её. А она не обманула — час значит час. Стоит на пороге — в одной руке мокрый зонт, в другой два пакета. И в резиновых сапогах в придачу. — У-у-у… — протянула тревожно, нахмурившись, — ты почему босиком? Он с удивлением перевёл взгляд на свои голые ступни. Им — да и вообще всему телу — нестерпимо холодно. Покачнулся немного — голова закружилась, заплясали перед глазами дверь, обои, невысокая фигура в проёме. — А ну-ка марш в постель! — Беспокойство в голосе — бальзам на душу. Подчинился — поплелся обратно в гостиную, плюхнулся под нагретый плед. — Как это ты умудрился? — донеслось с кухни. Зашуршали пакеты. В одном – еда, во втором — лекарства. — Да в среду вечером под дождь попал, — голос совсем осип — прежде чем что-то сказать, пришлось хорошенько откашляться. — Температура есть? Даже вне поля её зрения он виновато понурил голову, зябко кутаясь в плед: — Не мерил. — Горе ты луковое. — Пожурила, но не строго. Сочувственно, скорее. На кухне слышен плеск воды, шебаршение — звук разворошённых пакетов; вот щёлкнул чайник. Вошла с градусником, протянула, присев рядом. Он вяло сунул стекляшку подмышку: любое быстрое движение — смерти подобно. — А чего ты не в кровати? Холодно же! — с жалостью оглядела тонкий пледик. — Не дополз, — честно признал он, крепко зажимая градусник. Она вздохнула. — Погоди, я сейчас, — и скрылась за дверью, чтобы через минуту вернуться назад, нагруженной тёплым пуховым одеялом и подушкой из его комнаты. Сгрузив всё у него в ногах, укрыла. Он попытался было воспротивиться, но сил ни на что уже не было — последние ушли на то, чтобы элементарно открыть дверь. — Приподнимись немного, — попросила она тихо, и он с трудом вытянул шею вверх. Ловко юркнула в образовавшуюся щель рука с подушкой. Тяжёлая, усталая голова опустилась в глубокие, облачно-мягкие объятия. Он блаженно прикрыл глаза. Стыдно немного, конечно. Ну и ладно. — Верни градусник, — ласковый голос у самого уха. Он завозился под тёплым своим коконом, заёрзал и высунул, наконец, горячий термометр. — Тридцать девять, — тихо сообщила она, — нехорошо. Сейчас будем экстренно сбивать. — Что-то не нравится мне твой тон, — пробормотал он, чувствуя, что снова засыпает. — И правильно, — она скрылась на кухне. Дрёма накатывала волнами. Он и сам не мог понять, спит он или бодрствует — такой нереальной и расплывчатой казалась комната вокруг. Мучительно засвербело в горле — сухо, остро. Кашлянул — больно, и в грудь отдаёт. — Погоди, не засыпай, — как она подходит так тихо? В руках — дымящаяся кружка и чайная ложка. — Открой рот. — Я и сам могу, — могу, это правда, только как же не хочется раскутываться… Сел поспешно, даже слишком. Комната совершила полный круг и закачалась кораблём на волнах. — Не надо так резко, только хуже станет. Держи, — в ложке какая-то белёсая жижа — видимо, растолчённая таблетка. На вкус — горькая и мерзкая… — Запивай, скорее! — Зато чай отличный — с лимоном и мёдом, мягкий, обволакивает; но глотать всё равно больно.  — Совсем плохо?.. — лицо вдруг оказалось так близко… Голос нежный, сочувственный — словно к больному ребёнку обращается. Вращаются стены, вращается потолок, а лицо это — давно успевшее стать родным и нужным — остаётся недвижным. — Всё нормально, — голос, сиплый, чужой, предательски дрогнул. Он поспешно хлебнул горячего чаю, чтобы скрыть неловкость, и едва не закашлялся. Улыбнулась — пожалел, что не надел очков. Три года этой улыбки, что должна бы уже быть привычной, изученной, скучной; но нет. Каждый раз — как первый. — Осторожней. Что-то ты какой-то красный. Жарко? — Угу, — буркнул, уткнувшись в чашку. Захотелось провалиться под пол. И плевать, что скажут соседи. — Это хорошо. Надо пропотеть как следует. А я пока тебе бульона сварю. — Не хочу, — прозвучало капризно, по-детски. Но правда не хочется ничего. — А чего хочешь? — Не понять — смеется ли она, или спрашивает всерьез. Улыбается открыто, искренне. — Голова болит, — да не болит даже, а прямо-таки разрывается, горит огнём. А тело, напротив, пробирает озноб — словно в прорубь окунули. — Потерпи, таблетка скоро подействует. Пятнадцать минут выдержишь, страдалец? — Протянула руку. Не успел увернуться — холодная ладонь коснулась пылающего жаром лба. Хорошо-то как… Подался чуть вперёд, как кот на ласку. Веки — тяжёлые, свинцовые — сами закрываются… — Лучше? — смеющийся голос совсем рядом. Наверное, нельзя так реагировать — друг всё-таки… Друг… — Лучше… — если шептать, то горло не скребёт. И волнения не расслышать. Вторая ладонь скользнула по щеке, потом ниже, к шее, распуская по коже ворох мурашек. Холодно — и так жарко… — Что бы я без тебя делал, — вот так, молодец, взять себя в руки, весёлым голосом, самым дружеским тоном. — Уж точно не научился бы брать с собой зонт, — смеётся, поглаживая горячую шею, остужает маленькой ладонью. Щекотно — и мурашки всё никак не проходят. — Не надо, — шёпот сбивчивый, взволнованный. Не выдать себя. Не выдать! — Прости, — убрала руки. Лицо расстроенное, или это просто кажется?.. Голова вновь заныла без спасительных прикосновений. — Сейчас принесу ещё чайку, — встала, мягко освободила уже опустевшую кружку из чуть трясущихся рук, повернулась спиной. Хочется, чтобы она знала. Больше ничего и не нужно. Но так страшно. А сил сдерживаться нет больше. Нет. — Я люблю тебя, — скорее выдохнул, чем прошептал он скрывшейся за дверью единственной и лучшей своей подруге — зная, что она уже не сможет его услышать. А дождь шелестел и шуршал за окном, и в шелесте этом мгновение спустя он уловил такой родной тихий голос. "Взаимно".