О содранных коленках

       — Дай-ча-ан! — доносится сзади.        Аомине, крутя в руках мяч, величиной тогда с его голову, оборачивается. Сацуки несется к нему, проворно перепрыгивая пробоины в асфальте. На бегу у нее расплетается одна из косичек, светлые пряди развеваются на ветру — ее мама снова будет ругаться за потерянные резинки, а Сацуки угрюмо ковырять носком пол. Не говорить же, что в детской потасовке хохочущий Дайки дернул ее за косичку (прекрасно зная, что именно это она и не любит), и пока они шутливо боролись друг с другом, резинка была втоптана в грязь. Мама не поймет.        — Да подожди ты! — выдыхает на бегу девочка, видя, что друг снова пошел вперед. — Дай-чан, ну… О-ой!        Он оборачивается молниеносно и как раз успевает увидеть, как нога Сацуки запутывается в брошенной кем-то проволоке, а сама она, нелепо растопырив руки, с глазами в пол-лица валится на покореженный асфальт. Несколько секунд царит тишина, Дайки надеется на лучшее, но когда Момои поднимает голову, а по ее щекам текут две огромные слезы, тяжело вздыхает и бежит к ней.        — Д-дай-чан, — хлюпает носом Сацуки, с его помощью поднимаясь на ноги. Дайки угрюмо смотрит на ее разбитые вконец коленки, пыльную юбку и содранные ладони. Момои трет глаза испачканной ладонью и всхлипывает.        — Вечно ты, — ворчит Дайки, садясь на корточки и отряхивая ее одежду. Иногда ему кажется, что она его непутевая младшая сестренка, за которой нужен глаз да глаз.        Приведя юбку в божеский вид, Аомине задирает голову. Сацуки все еще ревет, но больше от обиды, чем от боли. Ее лицо мокрое от слез и грязное оттого, что она утирает их пыльными руками.        — Болит? — спрашивает мальчишка, поднимаясь на ноги.        А потом с невольной тревогой смотрит, как огромные глаза снова наполняются слезами. Момои всхлипывает и кивает. Аомине размышляет всего секунду, а затем просто поворачивается к девчонке спиной и слегка нагибается.        — Давай, чего встала.        Момои неловко устраивается у него на спине, Дайки чувствует ее теплые маленькие руки, сжимающие его плечи. На пробу делает несколько шагов: Сацуки тяжелая, но жить можно. Хотя он не упускает случая съязвить:        — Папа сказал, что женщины должны избавляться от лишнего веса. Ты тяжелая, как корова, Сацуки!        Момои, уткнувшись мокрым носом ему в шею, снова всхлипывает, но уже машинально.        — А моя мама, — с вызовом парирует она, — сказала, что я как принцесса. Так что молчи, Дай-чан! Дурачок!        Некоторое время мальчишка просто идет и тяжело дышит: все-таки ему только семь и он не привык таскать людей на своей спине. Но, невесело размышляет Аомине, если Сацуки останется такой же неуклюжей, скоро привыкнет.        — Вот сейчас как уроню! — грозится он, в доказательство слегка тряхнув ее. Сацуки резко вдыхает от неожиданности, но фыркает:        — Не уронишь!        — А вот и уроню!        — А вот и нет!

***

       — Сацуки, дура! — срывается Аомине, когда парни из команды противника позорно бегут прочь. Один из них прижимает руку к лицу, пытаясь остановить бегущую из носа кровь.        Момои очень старается не расплакаться, по крайней мере не при нем. Не пытаясь подняться на ноги, она дрожащими руками собирает с земли рассыпанные вещи и пихает их в испачканный школьный ранец, который они отобрали и бросили в сторону. В темноте она шарит по холодному асфальту почти слепо, а глаза раздражающе медленно привыкают к вечерней темноте. Кто вообще ставит матчи на такое позднее время?        Дайки стоит неподвижно, дрожа от ярости: то ли на нее, то ли на себя, то ли на них. Наверное, все-таки на себя, потому что еще во время матча стало ясно, что противники — ублюдки и своего не упустят даже при поражении. Правда, тогда он подумал только о том, что себя он сможет защитить. А о Момои, наблюдавшей за ним со скамейки, забыл. Начисто.        Придурок.        Он садится рядом с ней на корточки, помогает собрать остатки тетрадей и ручек. Затем подает руку. Сацуки смотрит заплаканными глазами и — о ужас — громко всхлипывает. Аомине морщится: чем старше они становились, тем хуже он переносил ее слезы.        Когда она твердо стоит на ногах, все еще шмыгая носом, Дайки делает то же, что и всегда в детстве: садится на корточки и обтряхивает ее одежду, подмечая нанесенный урон: ее колготки порваны, юбка — в грязных разводах от мокрой после дождя земли, колени — сплошная ссадина.        Момои утирает последние слезы, собираясь с духом, чтобы сказать что-нибудь не-дрожащее. Но не успевает. Аомине, как в детстве, поворачивается спиной, но уже не ждет ее согласия — подхватывает под колени. Девушка машинально обнимает его за плечи сзади. И не успевает остановить сорвавшееся:        — А не уронишь?        Аомине хмыкает.        — Будешь и дальше ходить без меня — уроню. Дура, Сацуки. Ду-ра.        Вместо ответа Момои утыкается носом в его плечо, вдыхая родной запах (снова), и молчит.        Он не уронит.