problem

Мэнди — тонущий в необъятном море корабль, Лип — тянущий ее за собой буксир, изредка оглядывающийся: как там она, не потонула еще? Мэнди — затупившийся карандаш, сточенный до микроскопических размеров, Лип — точилка, неосознанно делающая ее всё меньше и меньше. Мэнди — старый, побитый, еле работающий кнопочный телефон, какой теперь не купишь и за десять долларов, Лип — зарядка, пригодная и к более новой модели, изредка подзаряжающая Мэнди на всякий случай. Мэнди не дура. Она знает. Ей бы сейчас уйти, бросить, не показать. Вот только сердце, кажется, спустилось куда-то под ребра и колотится там оглушительно, в бешеном ритме, сто сорок два удара в секунду. Ты здесь не нужна. Чувство, будто бензин вкололи в вены и подожгли изнутри, неважно, возможно ли это вообще. Мэнди хочет залить свою жизнь белой краской и нарисовать что-нибудь поверх, потому что она не уверена, есть ли в мире еще такие лохи, как и она сама, с трахающим их по-пьяни психопатом-отцом, братьями-бандитами и, сука, одержимостью Липом гребаным Галлагером. Милковичи ведь любить физически не могут, они все прокляты. Милковичи могут быть только болезненно-одержимыми кем-то, так, что хочется выть от собственной слабости. Мэнди одержима Липом, Микки — Йеном, а Игги — сигаретами. Но это не мешает Игги бросить курить на спор на две недели, а Микки — жениться на советской шлюхе, стараясь не глядеть в сторону разбитого Йена. Лишь Мэнди, самая слабая из всего семейства, не может без своей одержимости, идет к нему, каждый раз, сколько бы он ее не предавал, как преданная собака, и ей самой от себя тошно, но она ничего с собой поделать не может. Одержимость у Милковичей одна и на всю жизнь. Терри, вон, после смерти жены вообще с катушек слетел. И Мэнди, кажется, тоже потихоньку слетает, сидя в углу гостиной и рисуя лезвием брата на своем запястье узоры из скрещенных линий. Она знает, что Микки остановит и не даст ей зайти слишком далеко, поэтому и не парится. Сейчас ей это нужно. Поцарапалась? Такое чувство, будто ты вены резала. Лип произнес это тогда так невзначай, совсем не к месту, жадно поедая приготовленный Мэнди омлет. Мэнди тогда стиснула зубы, сжала кулаки до побелевших костяшек — лишь бы не понял, лишь бы не заметил. Лип не дурак, он бы заметил, если бы посчитал это важным. Но он не обратил внимание, с легкостью переводя разговор на другую тему, рассказывая об очередной проделке Карла. Мэнди тогда выдохнула. Не заметил. Это хорошо. Самое страшное для любого Милковича — показать свою слабость. Им всем с детства прививали лишь один инстинкт: главное — сила, если всегда будешь сильным, сможешь что угодно. А ее слабости не должен видеть никто, кроме брата, который спасет ее, когда она уже будет на краю. Надо зайти, проведать Карен. Она ведь даже ходить не может... А у того ублюдка, который сбил ее, наверное, и царапины не осталось. Он говорит это, и у Мэнди от ярости суживаются глаза. Она ненавидит Карен. Ненавидит эту блондинистую эгоистичную суку, испортившую жизнь абсолютно всем вокруг и теперь лежащую овощем в своей кроватке. Когда Мэнди сама просыпалась после комы, оба раза она находилась в каком-нибудь гадюшнике. Мэнди не жалеет, что сбила Карен, даже если Лип и ненавидит ее за это. Милковичи — люди прямолинейные, и говорят всё в лицо, и неважно, что методами разговора у них является "избить до полусмерти" или "отправить в кому". Так они поступают только с теми, кто заслужил, уж поверьте. А Карен, несомненно, заслужила. Я ж для него готовлю, стираю одежду, отправляю заявки в чертовы колледжи по всей Америке, а эта шлюха лежит овощем. Чем я хуже? В горле вибрирует от невысказанных слов, и Мэнди наконец собирает их в одну кучу, чтобы, закусывая почти до крови губу, с горечью рассказать Йену обо всём накопившемся за долгое время. Тот лишь грустно вздыхает, снова начиная трындеть про свадьбу и Микки. Они оба говорят о своих проблемах, не слушая друг друга, да это и не нужно, ведь проблема у них одна и та же. Вот только если у Йена Микки пусть и трусливый мудак, но одержим им так же сильно, как и Йен им самим, то у Мэнди Лип мудак умный и использует ее раз за разом, выкидывая ее после каждого секса как исписанную бумажку, а затем снова зовет к себе, вытаскивает из мусорки, чтобы дописать что-то еще /потрахаться/. И Мэнди идет на его зов каждый раз, и это никогда не изменится. Проблема Мэнди заставляет кислород в ее легких заканчиваться с какой-то катастрофической скоростью и задыхаться от собственной боли. Проблема Мэнди, не таясь, безжалостно разрывает на куски ее разум, не давая времени ни на "подумать", ни на "сдохнуть". Проблема Мэнди в том, что если Лип позовет — она придет. Ко мне никто так хорошо не относился, как ты. Мэнди усмехается, потому что не лгала, когда сказала это. Лип Галлагер ведет с ней себя как абсолютный мудак без намека на совесть, но он и правда лучшее, что было с ней за всю ее дерьмовую жизнь. Лип ломает Мэнди, вот только он не знает, что ломать-то уже нечего. Он лишь затаптывает в землю оставшийся пепел, вот и всё. Поэтому /почти/ не больно. Пепел с сигареты падает на чертовы белые простыни, которые она собственноручно, сука, запихивала в стиральную машинку, и на такие же белые листы с заявками в колледж, которые она, блять, писала всю чертову ночь, пока не пришел Микки и не пригрозил вырубить ее своим фирменным ударом. Вырубить нужно его самого, думает Мэнди. Ну, ладно, не вырубить, но крепкая сестринская оплеуха ему точно не помешает. Ну, а хули рыжий ей все эти дни мозг выносил о том, что ее мудак-брат женится на этой ебанутой на всю голову Светлане? Мэнди, ты злая, ревнивая шлюха! Лодка тонет в бушующих волнах, карандаш стачивается под основание, телефон ломается окончательно.