во тьме ночной

оглянувшись, он тянет его к себе. интересно, дойдут ли они когда-нибудь до конца? или желание быть друг с другом не так, как с другими, не столь велико? с каждым разом игра заходит всё дальше. жаркая игра. дождаться, когда тебе позволят залезть рукой под одежду. потом — когда её позволят снять. невыносимая и сладостная ситуация. от бессонных ночей под глазами залегают синеватые влажные тени. днём любое случайное прикосновение вызывало тревогу. не стоило касаться друг друга на виду у всех с той же вольностью, как наедине или в загулявшей компании, где царили свободные нравы и грехопадение не осуждалось — хмель наутро выветривался, и все предпочитали молчать, отводя глаза. шиан всё равно вздрагивал каждый раз, когда их с ронином руки случайно соприкасались. ронин хотел его. уже потому, что поначалу шиан был недоступен. сладкая конфетка в нарядной обёртке, которую хочется проглотить. красивая шёлковая зверушка с острыми зубами, скрывающимися за мягкими губами. привлекала непохожесть. ронину нравился бронзовокожий, темноволосый аодх. его тонкое, тёмное, как из дикого мёда вылепленное, тело. и после этого диковинно было касаться халцедоновой кожи, не тронутой под одеждой ровным загаром. гладить огненный шёлк волос. им двигал восторг завоевателя, приправой к которому были пылкие прикосновения и сокровенные разговоры. сворачиваясь рядом с ним в клубок, шиан ощущал полноту бытия. ронин — неутолимую жажду. они оба живут в двух мирах. для шиана один состоял из дома, уютного семейного гнёздышка в дупле ясеня, семьи, его службы, неукоснительному следованию приказам. в другой мир он погружался, оказываясь наедине с ронином. мир тесных объятий и вседозволенности, где царила яркая духота обоюдных желаний и распускался отвратительный блестящий цветок похоти. как будто в нём уживалось два «я». и его второе «я» было бесстыдно. оно позволяло себе садиться на колени к мужчине, всасываться в его губы, запускать руки под его одежду. делать то, чего он бы никогда не попросил у жены. самому ласкать ртом чужую плоть. желать большего. и упиваться глубинами своего падения. для ронина, обитавшего в казарме, всё делилось на время, проведённое на боевом посту, и на то, что оставалось для него лично, которым нужно оделить нода, сердитого зверька, надутого, важного, обидчивого. остро переживающего смерть отца. не идущего в руки, как бы этого не хотелось. уже не пухленького малыша, которому для полноты счастья нужно было показать гнездо колибри с крохотными яичками, приклеившееся к листу бромелии. или покатать в седле. который, осознавая себя, как вполне самостоятельную личность, стремился к свободе. ронин мог ненавидеть его юношеский потребительский разум, но не мог не заботиться о нём. времени оставалось совсем немного — для себя. он смотрит ему в глаза. пристально, не отрываясь. пряжка пояса звякает, уступает настойчивым шершавым пальцам. ронин берёт его руку. на подушечках пальцев — твёрдые мозоли. ощущает глубокий шрам в мякоти ладони, нежно гладит его. тянет вниз, к себе. ладонь скользит по животу, к беззащитному жару паха. шиан стискивает зубы, чтобы не застонать от этого касания чужой жаждущей плоти, выворачивающего его наизнанку. там горячо, очень горячо. пальцами он ощущает скользкую влагу. сокровенная анатомия, которую он знает наизусть — чужая. вот это сладостное местечко — spina iliaca anterior superior, выступающие под кожей, вот это — пульсирующий ствол, вот это — горячая, влажная от смазки corona glandis, свободно скользящая preputium penis. пальцы сжались, задвигались — сначала нежно, потом ревностно, грубовато, после — обманчиво-спокойно. ронин выдыхает сквозь сжатые зубы. до боли всасывается в губы шиана, вторгается в его рот языком. это шаг в никуда, последний порог, после которого не будет ничего. острое осознание этого входит в мозг. «чего я добиваюсь.. » — думает шиан. мир для них двоих сжимается в точку, в которой существую только здесь и сейчас. прижимающееся к нему тело жёсткое, жилистое. ронин сжимает его в объятиях. стискивает хрупкие кости до боли. он наслаждался телом шиана, истязая гибкую плоть так, как он только он ему позволял. отказывался признать себе, что больше всего он хочет вбивать это податливое тело в постель, часто, горячо, до боли и ложных солнц в зажмуренных глазах. «вот оно, — ловит себя на внезапной мысли ронин. — вот в чём разница..» он не хотел причинять боли аодху, не желал делить его ещё с кем-нибудь. он так же, как и аодха, ревниво оберегал своего рыжего офицера. в то же время ему хотелось причинить шиану боль. он ловил себя на физическом надругательстве, когда слишком сильно сжимал запястья, оставлял тёмные следы поцелуев на гладкой коже, сочащиеся кровью и сукровицей укусы на губах. шиан терпел — ронин был тяжелее, сильнее. терпел, вскрикивая от мгновенной саднящей боли, всаживая ему в спину острые ногти, тихо стонал, прижимаясь к нему горячо и требовательно. он кусает его раскрытые губы, шею, подбородок. шиан запрокидывает голову. глаз укололся об острый сильный голубоватый луч. он не может вспомнить имени звезды, небесного северного алмаза. жёсткие пальцы впутываются в косу, дёргают вплетённую тесьму. плечи окутывает шёлк цвета осенней кленовой листвы. — зачем? .. — вопрос остаётся невысказанным. ронин гладит волнистые блестящие пряди. пропускает между пальцами. раз, ещё раз. — мне хочется, чтобы ты стал моим, — шепчет ему на ухо хриплый злой голос. — мне так хочется быть в тебе. — я твой, — говорит он. вот он — последний рубеж, после которого уже не будет так, как раньше. и прекращать это не хочется. выражение лица ронина пугает. его мимика обычно ограничивается парой выражений, которые служат ему в любой ситуации — сердитый взгляд с плотно сжатыми губами, и то, что можно было назвать кривой улыбкой, когда ронин приподнимал уголок губ, если не принимать во внимание презрительно вздёрнутую бровь. сейчас его лицо кажется утомлённым, как под бременем пламени. на скулы плитами ложится лихорадочный румянец. верхняя губа изгибается, открывая полоску зубов — как оскал хищного зверя. под его взглядом шиан чувствует себя чужим, врагом, которого застигли на своей территории. маска безупречности слетает с лица ронина. ронин целует его в губы коротким поцелуем. спускается по высокой шее, по натянутым струнам мышц к выгнутым скобкам ключиц, прижимается к арке рёберного края. целует бледные соски. всё тело покрывается гусиной кожей. взъерошив короткие волосы ронина, шиан направляет его голову вниз. между ремнём и рубашкой — бледная полоса шелковистой кожи. от его одежды исходит запах горького миндаля и мускуса. от кожи — розмарина. хочется впиться в неё зубами. причинить боль, увидеть полукруглые следы зубов на белизне впалого живота. отбросив стыдливость, разрывая шнуровки, шиан освобождается от одежды, оставаясь перед ронином нагим, как младенец. ронин смотрит на него. голодно. оценивающе. в темноте бледная кожа слабо светится. чудесная короткая шёрстка покрывает его лобок, стрелкой взбирается по животу, слабо золотится на икрах. против воли он скрещивает руки на груди бессознательным жестом защиты, стискивает колени. ронин трётся щекой о его бедро. гладкая теплота кожи восхитительна. язык прокладывает скользкую дорожку к торчащему естеству. едва выносит ощущение мягкой скользкости языка, трущейся о заполнившей рот до самого горла плоти. замирает, не в силах вздохнуть. ронин чувствует долгую дрожь, пробегающую по его телу. отстраняется. шиан тяжело дышит, в его глазах плещутся озерца безумия и похоти. обладай мной. наполни меня своей болью. наполни меня своей яростью. поделись своим жаром. познай моё тело. покажи мне глубины изощрённых удовольствий, и вознеси на их вершины. — да, — лихорадочно шепчет он, когда ронин теснее прижимает его к стене в стойле, под укоризненным взглядом колибри. они валятся на охапки сухого мха, на попону. — ты этого хочешь, да? хочешь меня? — ладони сдавливают грудную клетку, выжимая воздух из лёгких. — да, — молит он, - да, продолжай. в прикосновениях нет нежности. шиан извивается податливой змеёй под ним, всаживает в его спину ногти. гравирует его спину кровавыми саднящими полосами от затылка до крестца. всхрапнув от боли, ронин находит нужный угол, вторгается в распяленное под ним тело, восторгаясь тугой теплотой покорённой плоти. шиан коротко и страшно вскрикивает, глаза закатываются. он скалится, выгибаясь луком, не желая уступать и отступать. — храбрый малыш, — хрипит ронин ему в ухо. он держит его за запястья, вдавливая в попону. смотрит в искажённое мукой и страстью лицо. шиан лежит на спине, ногами обвивая его талию. кожу увлажняет пот. — тебе нравится? — шепчет он, толчком вдавливаясь внутрь. шиан отвечает полустоном-полувскриком, и тогда он всаживается в него снова. сладостно, глубоко. мучительно медленно выходит. вталкивается в податливое тело. он выгибается под ним. пальцы царапают его плечи. судорожно, как будто это для него сейчас — смертная мука. в его глазах лихорадочный блеск и ужас осознания своего падения. сладкая отрава затуманивает мозг. — да, — не слово, стон. - да. поцелуй отдаёт привкусом крови. нод лёгкий, очень лёгкий. бесшумно ступая, он крадётся среди сухих травинок, волокон мха, среди спящих птиц. приникает к щели в полу. столб сапфирового света выхватывает два сплетённых тела. их нагота - как ледяной омут среди жара полудня. гимн сладострастию. нод зачарованно смотрит на гладкие колени, обхватывающие вздымающиеся бёдра. на широкую ладонь, стискивающую лодыжку, ложащуюся на плечо. на блестящую от пота спину ронина с вытатуированной между лопаток colibri halassinus, сияющей драгоценными камнями своего оперения. по вязким буграм m. latissimus dorsi, m.trapezius скользят пальцы. оставляют празднично сияющие свежей кровью царапины. запрокинутое лицо рыжего обморочно бледно, закушенные губы тёмные от крови. он вскрикивает, захлёбывается долгим низким стоном, и ронин закрывает его рот ладонью. мягкое, неожиданно нежное касание вышибает пол из-под ног нода. сердце пропускает удар, и кровь горячей волной приливает к щекам, грохочущим потоком устремляется к вискам. ударяется в низ живота, где всё сворачивается в тугой узел, и становится нестерпимо жарко и мокро. он теснее прижимается к столбу. пальцы неосознанно ласкают гладкое дерево, дыхание тяжелеет. любопытство побуждало подглядывать за животными; то же любопытство привело его сюда, и его тело растаяло,превратилось в податливый комок ожидающей плоти. он не мог отвести глаз от чудовищно притягательного зрелища. двое внизу определённо не могли его видеть или услышать. они были слишком поглощены друг другом. нод представляет, что творится между переплетёнными телами. ему страстно хочется оказаться там, внизу, прямо сейчас. на месте шиана, которого железной хваткой сжимал сейчас ронин, растягивающий, изламывающий бьющееся под ним тело. они замирают причудливой сияющей скульптурой, примиряющей совершенство геометрических форм с движениями живого тела. ноги подкашиваются, и нод опускается на пол, ощущая волнами накатывающий жар,слышит глухие стоны и всхлипы. смотрит, как по широкой спине ронина прокатывается судорога. как тонкие пальцы впиваются в его плечи, и медленно сползают гладкие ноги, охватившие его талию в судороге оргазма. ронин поворачивается на бок, укладывает голову на тонкое плечо. они сворачиваются, как ложки, на колючей попоне. жар отступает. ночной холод проводит по коже ледяной липкой лапой боггана. пошарив рукой рядом, ронин тянет на них плащ. шиан не в силах отлепиться от него. он бесцельно водит кончиками пальцев по широкой груди, чертит эфемерные узоры. касается своих укусов. виновато смотрит на ронина. прижимается губами, зализывая крошечные ранки. ронин усмехается в его волосы, теснее прижимая к себе. большим пальцем проводит по блестящим запятым прядей у висков, по его бровям. дурман недавнего соития умиротворяет. — ты выворачиваешь меня наизнанку. — утомлённо и сладострастно шепчет шиан любовнику. — я хочу повторять с тобой, — отвечает ему ронин. — снова и снова. он желает этого сладостного забытья. снова желает обладать покорным телом, пить его вздохи и стоны. шиан перебирает волосы на его затылке — седые, скорбные, жёсткие. утром нод провожает рыжего листмана расширившимися зрачками. он видит на его шее скрытые под ламеллярами бармицы светящиеся багровой кровью следы поцелуев, неумело и старательно затёртые. вспухшие, воспалённые полукружья-ранки укусов на шее ронина, которые он прячет под воротником. видит, что лица их заострились, побледнели. не может пересилить себя, и не отшатнуться, когда ронин походя ласково ерошит его волосы на голове, боясь, что желание объятий будет сильнее, чем не отжившая своё обида. замечает, как невзначай соприкасаются пальцы ронина и рыжего офицера. как подушечки пальцев задерживаются на секунду дольше для того, чтобы касание было случайным. и втайне ждёт ночи.