Странное соседство

Сцена сверкает светом прожекторов, освещая каждый твой (первый) шаг. Третья позиция: легкие шаги плавно переходят в бег. Позиция пятая: фуэте – и вот ты уже в центре внимания театралов. Глубокий вздох, перерыв: до начала - три такта. Легкие складки черной балетной пачки напоминают топорщащиеся перья, а руки сложены вверху - словно крылья. Сейчас ты, Одиллия, дочь колдуна Ротбарта, начинаешь свою любовную игру. Падебаск, балянсе, поворот – и сначала. «Здравствуйте, Ваше Сиятельство», - взмахом рук приветствуешь юного принца. Словно волчок кружишься по сцене, возглавляя пернатую свиту, пленяя взгляды восторженной публики. Твоя цель – завлечь в силки сердце легковерного Зигфрида и разрушить данное им Одетте обещание. «Мой принц, посмотрите же: тонкий стан, изящное крыло, чуткая душа – разве этого не достаточно, чтобы вы полюбили меня? Неужели не я так схожа с вашей мечтой? Назовите же имя вашей спутницы, - три фуэте, словно мольбы Черного лебедя. – Скажите мне, что я хороша, возьмите же меня за руку…пригласите на танец». Сцены Большого театра становится недостаточно для чувств, что вырываются из каждого движения. Вот через пару мгновений Зигфрид принимает этот танец, видит в тебе свою мечту, своего Белого лебедя. Глупый-глупый принц, несчастный принц, обманутый принц… «О, принц! Ваше сердце не достанется ненавистной сестричке – теперь оно навеки мое!» - последние па завершены поцелуем. Оркестр громовым эхом наполняет зал – обещание верности нарушено.

***

Аплодисменты зрителей остались за тяжелыми складками занавеса. Реинкарнация балета «Лебединое озеро» прошла с оглушительным успехом, поставив прима-балерину Брагинскую на новую ступеньку в Большом театре. Молодая, высокая, жилистая и невероятно пластичная Аня была эталоном для балетмейстера и предметом глубокой зависти старожилов сцены – ее коллег по творческому цеху. Но, не смотря на все свои достижения, девушка оставалась простой и добродушной, что располагало к ней новичков и обслуживающий персонал. Вот и в этот вечер у дверей ее гримерки стояла ваза с букетом из желто-рыжих листьев и ярких ягод. «Поздравление Анечке от нас», - гласила небольшая записка, скромно выглядывающая из-за центральных гроздей…калины. Удивленная открытием до глубины души, Аня замерла, не решаясь трогать очень скромный, но такой душевный подарок. Колебалась она недолго: посмотрев по сторонам и отметив, что в коридоре никого нет, девушка осторожно подхватила вазу и юркнула в свою светлую, из-за желтых обоев, комнатку. Ситцевые шторки зашептали, зашушукались, гонимые сквозняком от окна. Аня быстро захлопнула светло-липовую дверь и прошла вглубь, мимо шкафа и белого дивана к массивному дубовому трюмо. Стул обижено скрипнул под хозяйкой, когда она присела и поставила подарок на столешницу. Желтые листья зашуршали под тонкими пальцами, словно подол ее балетной пачки. Аня всматривались в этот подарок октября, словно пытаясь сложить в своей памяти мозаику из кусочков воспоминаний. Терпкий запах умирающего леса смешивался с горьковатым ароматом кроваво-красных ягод, навевал меланхолию и желание быстрее оказаться дома: с кружкой горячего чая, в теплом растянутом свитере и белоснежном шерстяном шарфике – подарке брата. Но ее ожидал вечер, а с ним - банкет в честь открытия сезона, где главная балерина обязана была присутствовать. «Прима – птица подневольная в этом искусственном мире из глянца», - Аня с сожалением оставила подарок в покое и стала расшнуровывать завязки на удавке-корсете.

***

- Олег, - щуплая девочка тянет за рукав шестнадцатилетнего юношу. – Олежка, может, пойдем уже? Наши, наверное, уже вернулись в лес. Светлоглазая блондинка лежит в сугробе, растирает замерзшие щеки и потирает красный нос. Было невероятно холодно – зима 1942 года не жалела никого: не спасал ни старенький латаный бушлат, ни белый шарф, ни шапка-ушанка. Рядом с ней, сжимая в окоченевших руках винтовку, лежал ее брат, подстраховывая товарищей впереди. Ребята заняли эту позицию еще утром. - Нельзя, Анечка, - шепотом, дабы не обнаружили враги, поясняет похожий, как две капли воды, юноша. - Нельзя, родная. Николай должен их штаб не только обнаружить, но и отбить. Потерпи еще часок – и мы обязательно пойдем обратно. Небольшая деревенька возле Можайского шоссе недавно привлекла внимание партизан – туда еще с прошлого вечера стали активно стягиваться немецкая пехота и машины с вооружением. В командовании понимали, что это неспроста, поэтому отправили разведотряд узнать: что да как. Заодно и освободить деревеньку: каратели вырезали население по одному, не жалея никого – а это нужно было остановить! Прикрытие группы поручили Брагинским: незаметной тихоне Ане и бравому, но серьезному Олегу. Снежинки падали на головы, курок и дуло, накрывая белоснежным одеялом. Маленькие окошки избушек настороженно наблюдали за происходящим и походили на волков, карауливших молоденьких лосят. Солнце стояло высоко-высоко в пасмурном небе, но не давало тепла – даже светилу запрещено было радоваться в подневольном небе. Все замерло в ожидании: природа и ее дитя – человек. - Олежка, ну почему они так долго? Что если у них не получилось? - операция растягивалась, давая девушке новый повод понервничать. Брат нахмурился: действительно, ребята задерживались, но это было в порядке вещей. Главнокомандующий, его названый брат Орловский, был из числа тех людей, что не давали фрицу ни единого шанса на побег. Но операции он проводил четко и точно в срок, поэтому проблем быть не должно. - Не переживай, они справятся. С ними же Коля, помнишь? - Конечно, я помню, - Аня улыбнулась уголками губ – в победу главнокомандующего она охотно верила. Николай, единственный белорус в их отряде, был партизаном по призванию. Казалось, что Коля просто вырос в лесах – настолько хорошо он в них ориентировался. Природная смекалка, холодный расчет и умение упорно стоять на своем довольно быстро завоевали симпатию многих разведчиков их дружного отряда. Ко всем он относился по-дружески, но в Брагинских (особенно в Ане) он души не чаял и забрасывал семейку всякими мелочами: то косынку трофейную принесет, то хлебом поделится. Даже шапку-ушанку, что была сейчас на девушке, и немецкую винтовку подарил именно он. - Вот видишь! А мы ему поможем. Как мама говорила: «Сам погибай, а товарища выручай», - улыбнулся и Олег, удобнее переложив оружие и всматриваясь в прицел. Мама…самый близкий, самой родной человек на белом свете. Она не пережила оккупации их маленького городка. В декабре 1941, когда немцы вошли в Елец, Руслана Брагинская не пустила в их дом немецкое командование. Аня до сих помнит заплаканное лицо брата, утягивающего ее за руку в лес, и стрекот автомата – расстрелявшего маму, не давшую забрать своих деток в Германию. «Будьте сильными и улыбайтесь», - последнее, что успела сказать Руслана на прощание. Это стало их девизом. Грустным девизом в театре военных действий, в который они попали, примкнув к партизанам. Чтобы отвлечься от нахлынувших воспоминаний, Брагинская вытащила бинокль и стала вглядываться в пустынные улицы. Двухэтажные домишки, площадь, далекая немецкая ругань и пьяный смех. Аня покрепче сжала дужки – так могли смеяться только фрицы, их заклятые враги. - Олег, на улицах все спокойно. Можно, наверное, возвращаться… Договорить Аня не успела. Совсем рядом послышалась немецкая речь, кто-то закричал проклятия, послышались взрывы и стрельба. На улицах закопошились муравьи-люди: в темных немецких касках и белой советской форме. Черные муравьи наполняли улицы быстрее, окружая других, белоснежных. Медлить было нельзя. Олег выстрелил. Первый, второй, третий…немцы подкашивались, словно колосья хлеба, пустые гильзы летели в стороны, а лицо становилось отрешенным и непоколебимым. Преимущество было, но таяло с каждой секундой – на улицу выехал танк. Долго оставаться незамеченным не получится, и оба понимали это. - Аня, - стальные нотки прорезались в голосе старшего, - отправляйся к нашим. Передай им все, что мы узнали, и приведи подмогу. Коля сдержит полицаев, но танки ему будут не по зубам. - Я не пойду! Олежка, я уже могу защитить себя! Я помогу! – девушка не хотела оставлять брата, ей было слишком страшно за единственную родную душу, что осталась с ней в этом мире. - Отставить, - скомандовал Брагинский. Но, увидев невыплаканные слезы в глазах сестры, смягчился. – Аннушка, нам нужна твоя помощь. Сейчас. От этого зависят жизни: ребят, жителей деревни, Коли. Так что, отставить пререкания. Возвращайся. Это приказ. Рядом взорвалась граната. Совсем близко – осколки чуть черкнули по щеке брата. Но Аня уже этого не видела – она короткими перебежками пересекла снежную пустошь и скрылась в лесу. Бег казался ей слишком медленным, ноги – слишком ватными, корни – слишком запутанными. Все было слишком, слишком, слишком… Все давило, старалось помешать – глубокий снег, колючие ветки, морозный ветер. Но Брагинская бежала – дорогая жизнь зависела от нее. Наконец, она добежала до сторожки. - Дядя Ваня! Окружили! Танки!– успела крикнуть девушка леснику. Связной лишь кивнул, побежав к начальству, а Ане оставалось лишь ждать. Партизаны собрались достаточно быстро и поспешили в деревню, понимая, что товарищи в беде. Появление танков стало неприятной неожиданностью, но вполне предсказуемой. И отряду нужно было подбить их всех – жизни ребят стоили дороже. Аня лишь молила: «быстрее-быстрее-быстрее». Жизнь Олега висела на волоске – ее сердечко чуяло это. - Он в порядке, это же мой Олежка! Он сильный, он справится, он устоит,- успокаивала себя Брагинская, вместе с первыми рядами солдат выскакивая на опушку возле селения, но… Они опоздали. Белоснежный снег превратился в кровавое месиво. На улицах виднелись следы борьбы – заранее неравной, заранее проигранной. Улицы наполнились могильной пустотой. Лишь гитлеровцы сновали по улицам, стекаясь к базарной некогда площади, где установили большую виселицу. Ребята из отряда, кому не повезло выжить, стояли у петли, ожидая своей участи. Избитые, раненые, с руками, обмотанными колючей проволокой. Сердце Ани пропустило удар – от увиденного зрелища захотелось кричать: напротив одной из них стояли те, кого она хотела сберечь. Николай Орловский и Олег – они улыбались и тихо прощались друг с другом и миром. Толстый немец закончил читать приказ, и на шеи названых братьев натянули петли. - Нет! Неет! – закричала Аннушка, выпрыгивая из укрытия. Она снова бежала: слишком медленно, слишком неуклюже, слишком, слишком, слишком… За ней выбежали ее собратья, но и они бы не успели помочь. Лишь Олежка успел, одними губами, прошептать: «Будь сильной и улыбайся», - и его лицо навеки застыло в мертвенной гримасе. Брагинская не запомнила бой: ни то, как она убивала, ни то, как ее ранило выстрелом в плечо. Она помнила алые капли крови, словно ягоды калины на снегу, помнила губы, шептавшие ей, Аннушке, матушкино напутствие, помнила глаза, в которых отражалось небо. Небо, что забрало сегодня ее брата.

***

Аня проснулась в холодном поту, но не увидела вокруг ни снега, ни пустых гильз. Напротив, вокруг были лишь уютная комната в «Доме работников сцены» и теплый плед, которым она укрывалась в холодные ночи. На столе премерзко звонил будильник, оповещая хозяйку, что скоро пора на очередную репетицию. - Сон, это был просто плохой сон, - прошептала прима-балерина и, потянувшись, стала собираться на работу. Быстро застеленная кровать, небогатый завтрак для поддержания формы – и вот она стоит у раскрытой дверцы шкафа, выбирая, что же надеть. Взгляд постоянно цепляется лишь за одну деталь - в глубине, у самой дальней стенки висят две вешалки. На них - первая балетная пачка и старенький латаный бушлат. Странное соседство.