Разговор на войне.

Окопы, окопы, окопы… Редкие перестрелки с врагом, марш-броски до линии фронта и снова – в траншеи, где ползаешь, согнувшись в три погибели, будто сверчок какой паршивый. Как же все это уже осточертело, кто бы знал! Но, как говорится, чин обязывает. Хочешь жить – умей вертеться. Нашивки прапорщика обязывают быть героем в любой ситуации. Приметил я его совершенно случайно – как оказалось, мы уроженцы одного города. С тех пор и повелось – вместе в окопах, вместе на разведку, вместе в палатке спали. Он тоже был “в чинах”, но вел себя почему-то как рядовой солдат, что мне было не совсем понятно. Если уж повысили – то зачем скромничать? Можно и статусом своим козырнуть при девочках-санитарках, и при случае лучший куш отхватить. А он… тихоней каким-то был. Не скажу, что трусом – всегда в первых рядах в атаку шел. Но уж слишком скромным. Я чувствовал себя кем-то вроде попечителя, старшего брата и наставника. Всюду таскал товарища за собой, словно боялся, что без меня он не справится. Он не противился, а только как-то непонятно улыбался. Ну, все это можно простить или просто не обращать внимания. Все-таки мы однополчане, да к тому же из одного города, что на фронте всегда особенно ценится. Первое время все шло хорошо. Вокруг кипел котел войны, и было некогда обращать внимание на недостатки друг друга. Но вот наша часть пробилась в горы, а неприятель остался внизу собирать свои кости. Мы только изредка ходили в дозор да на разведку, а остальное время проводили в беседах. Однополчане долго не могли понять: как я с моим характером могу уживаться со своей полной противоположностью? Одни усмехались, другие качали головой, третьи не обращали внимания, а командир быстро прозвище приклеил: “Лед да пламень вы, братцы! И как только терпите друг дружку?”. Сознаюсь, меня уже стала порядком раздражать эта наигранная, как мне казалось, скромность товарища. Он часами мог молча сидеть и слушать меня с неменяющимся выражением лица. Что бы я ни говорил: рассказывал о своей семьей, ругал армию, правительство или неприятеля – он отстраненно улыбался и молчал. А после, когда у меня заканчивался запас бранных слов, тихо говорил, уставившись в звездное небо: - Посмотри, какие звезды в горах… Близкие-близкие, но в то же время недосягаемо далекие. И чистые. Нам такими уже никогда не бывать… Молчал еще пару минут, а потом добавлял: - А ты не ругайся, не надо… Господь нас уважает, Он не позволит, чтобы так… Он делал жест рукой, как бы указывая на весь этот ад, творящийся вокруг, и вновь замолкал. И так было каждый день. На решение любой проблемы, на любой вопрос у него была эта фраза. *** Будь проклято все, что привело меня сюда! Я вынужден торчать в этой дыре где-то у черта на куличках и ждать подмоги, которая еще не факт, что вообще придет. Внизу умирают люди. Наши, не наши – какая разница? Это ЛЮДИ и они погибают, истребляя друг друга всеми возможными способами. “И брат пойдет на брата, а отец – на сына”. Ну вот, дожили… И, чувствую, уже не переживем. Как же все вокруг надоело. Эти лица… Подлые, пустые лица, которым кроме удовлетворения их физических потребностей не нужно больше ничего. Как тошно смотреть вокруг себя и сознавать, что здесь нет ни одного человека, знающего что такое честь и совесть, способного отвечать за свои поступки. Да ладно еще – люди. Они лишь зеркальное отражение, действуют по приказу свыше. Но рыба тухнет с головы. А где эта голова, думаю, все догадались? Все давно куплено-продано; никому дела нет до людей – это же быдло, его в счет не берут. Поскорее бы набить собственные карманы да свалить за бугор, верно? А после нас – хоть потоп, пропадай все пропадом! Само собой, на все готовое уйти проще всего, а самим сделать нормально ума не хватает? Страна давно развалена, по ней уже можно панихиду служить. Не понимаю, чего другие-то ждут? Вот она, все готово, бери на блюдечке с голубой каемочкой, никто тебе слова не скажет. Потому что правительство на это и работает, а народу оно глотку быстро заткнет, оставив у разбитого корыта. А, между прочим, война – тоже их рук дело. Довели страну до ручки, продали и пропили все вокруг, набив себе карманы. Что еще нужно, чтобы этот наивный и глупый народ понял, что его надули и облапошили по полной программе? Нет, это становится просто невозможным… Неужели он действительно не понимает тех фактов, что я ему привожу, если на все отвечает заученной фразой “Господь нас уважает”?! Патриот… Патриотом надо быть, когда еще есть, что защищать. Ради чего бороться и что любить. Не понимает он, что родины давно уже нет, а вокруг – жалкая обертка, которая не стоит и пустой обоймы. За что, ну за что я оказался в этом вертепе неразумных детей, осознанно воюющих за пустоту?! Меня уже порядком раздражает его однообразность ответов, бессмысленная улыбка человека, который как будто видел что-то такое, что другим невозможно улицезреть. Неужели он считает себя настолько умнее других? И почему я должен терпеть лишения и унижения, надеясь на “милость Божию, который нас не оставит”. И почему тогда, по его словам, этот Всемилостивый Господь не прекратит войны, убийства невинных людей и катастрофы? Конечно, ни на один из этих вопросов у моего товарища ответа не было. Он понуро молчал, а я уже втайне радовался своей победе, как все испуганно затихли. Резкий вой тревожной сирены прервал наш разговор. Мы испуганно вскочили, схватили свои винтовки и торопливо выбежали наружу, готовые в любой момент отразить врага. В уши внезапно ворвался громкий вой и писк, нарастающий до самых немыслимых высот, затем – грохот, яркая вспышка и тишина… Блаженная тишина накрыла все. *** Первое ощущение, когда я еще не открыл глаза – страшная боль во всем теле. Я не чувствовал кончиков пальцев, словно они онемели. Лишь только сердце громко стучало по ребрам, эхом отзываясь в закоулках собственного тела. Резкий белый свет ударил по глазам – я был в медсанчасти. Справа от меня лежал он, мой товарищ. Я даже не сразу узнал его. Ему ампутировали одну ногу, на голове под повязками угадывались очертания большой раны. Практически все его тело было обмотано грязными бинтами, на голове они вообще превратились в кровавые тряпки, и только глаза, рот и нос оставались открытыми. Из его приоткрытых сухих и потрескавшихся губ вырывалось хриплое дыхание, струйка крови стекала из уголка рта и уже даже не впитывалась в бинты, глаза были закрыты. Я отделался более-менее легкими осколочными ранениями. Через несколько дней я уже вставал и, хромая, ковылял по госпиталю. А вот товарищу не повезло куда больше. Врачи сокрушенно качали головами и не давали никакой надежды. Он хоть и пришел в себя, но раны были слишком серьезны. Все, что осталось от моего земляка – это только его лицо, потому что тело его ему изменило. Но не изменила душа. Она осталось точно такой же, как раньше. Мне было страшно смотреть на него. Не потому, что раны изуродовали его тело – на поле боя я еще и не такое видал, было страшно видеть это спокойное, умиротворенное лицо. Он знал, что умирает, знал, что этой ночью, может быть, его уже не станет, но с его уст не сходила тихая улыбка. В глазах – печаль, смешанная с непонятной надеждой. Казалось, он знает то, что не известно врачам, и поэтому был уверен, что выживет. Товарищ не жаловался на боль, молча все снося и терпя. Когда в госпитале не хватало на всех обезболивающего, он зажимал зубами край окровавленного бинта и смотрел в потолок. Я ничего не мог поделать. И было страшно от собственной беспомощности. Смотреть минута за минутой, как из него уходит жизнь. Я даже не знаю, кому из нас было страшнее – ему умирать, или мне – смотреть на белое бескровное лицо и красные бинты. Мне казалось, что это я виноват во всем. И теперь я готов был простить другу все что угодно, лишь бы только найти способ облегчить его страдания. А потом началась агония… Теперь он не мог контролировать свои эмоции и действия, а я не мог спокойно смотреть на это. Что-то как будто сломалось, весь мир внутри перевернулся… Я сидел у его кровати и вглядывался в потухающие глаза. Он слабо улыбнулся – совсем как прежде – и попытался пожать мне руку, но сил у него не осталось. Прошептал: «Господь тебя не оставит…». Я пропустил его последний вздох. Никогда раньше не замечал, что в глазах у умирающих будто свет выключают. Он затих, бессмысленно-пустым взором уставившись на меня. Мурашки побежали по спине, но не от страха, я вдруг понял, что он прав. Абсолютно во всем, а я опоздал на какую-то секунду. *** Его не стало, а я не узнавал себя. Я уже окончательно поправился и меня хотели оправить домой, в тыл. Но я написал командиру своей части и попросил взять меня обратно – хоть контуженый, а воевать смогу, мне теперь терять нечего. В память о друге я должен вернуться. Командир разрешил, и уже через неделю я был в своей части. Я вернулся, но совершенно другим человеком. Однополчане не узнавали меня. Ну и пусть. Зато я понял Жизнь, но не смог уберечь человека, открывшего мне ее. Всегда есть, что любить и защищать. И понятие о чести не пропало. Просто нужно разглядеть в человеке Человека. И если будешь чувствовать, что теряешь себя – найти якорь. Что-нибудь, за что можно схватиться, чтобы оно напоминало тебе, кто ты есть. И Господь тебя не оставит – ты только не упади, держись. С тех пор, если какой желторотый птенец пытался что-то кричать о несправедливости и чести, о продажности людей, считая себя умнее прочих, я повторял фразу друга. Я знаю, его смерть не прошла даром. И Господь нас уважает.

У меня был дружок, он уехал давно В те края, где не ждут потрясений и бед. Для него наша жизнь как плохое кино, Где бюджет не спасает бездарный сюжет. Иногда он звонит, узнает как дела, И, услышав последние сплетни, Не поймет, для чего мы сгораем дотла, Чтобы снова воскреснуть из пепла. Но я живу в России, В самой крайней точке бытия. Я живу в России - Это просто Родина моя. В этой дикой мощи, Скованной мечтами о былом, Вряд ли станет жить сытней и проще, Но это мой дом.

С. Трофимов «Я живу в России».

____________________________________________ Большая-большая просьба к читателям: Если Вы выражаете свое мнение по поводу любого вопроса (мысли, предложения) освещенного мною в тексте, пожалуйста, делайте это в крайне аккуратных выражениях. Я уважаю Вас, Вы - меня. И, к тому же, не забывайте, что это - литературный очерк, написанный по песне, а не просто мои придуманные из ниоткуда мысли. Все взаимосвязано. Поэтому не спешите кидаться помидорами и тапками. Больше всего на свете я не люблю спорить. Поэтому - пожалуйста, выражайте свое мнение, я буду только рада, но если мы с Вами в корне расходимся в каком-либо вопросе, я спорить не буду и каждый останется при своем. Мне бы очень не хотелось закрывать комментарии к этой работе, поймите меня правильно :) Ну, а если просто хотите что-либо обсудить - добро пожаловать в личку! Я не кусаюсь :)