Scheisse! - подумал дворник.

      Бежать… Неважно куда, просто — вперед. Бежать, чтобы спастись от проблем, депрессий, страха. Обогнать страх! Бежать по широкой улице. Не останавливаясь. Вперед. Вдох — и болезненный выдох. Над головой — черное грозовое небо. Тучи собираются и закручиваются в ужасающую воронку, так похожую на кольца огромной дымовой змеи. Страшно-страшно-страшно… Кажется, сейчас эта гадина раскроет свою необъятную пасть и поглотит весь жалкий мир. Уничтожит его. Утопит в своем яде. Бежать. Не смотреть на небо — это страшно. Просто бежать. Вперед, широко распахнув глаза и с трудом вдыхая пахнущий дымом и гарью воздух. Забыть о свинцовой тяжести в ногах — бежать. Чтобы спастись. Завернуть в какой-то переулок, пробежать по узенькой дорожке между возвышающимися мертвыми глыбами омерзительно-серых домов. Снова повернуть — выбежать на площадь… Здесь люди, толпы людей. На их отвратительных и склизких лицах застыли мерзкие гримасы, а в маслянистых глазах нет ничего, их взгляд пуст. Но он разрывает на части. От него хочется спрятаться, убежать… Бежать. По площади, мимо этих противно смеющихся полулюдей, провожающих тебя своими пустыми глазами. Свернуть в какой-то проход. Тихо. Здесь никого нет. Только ты и серые обшарпанные стены. Выдохнуть. С трудом. И услышать сзади топот тысяч ног и хрип тысяч глоток, сопение тысяч носов. Это люди с площади. Они идут за тобой. Они хотят убить, порвать, растерзать тебя. Снова бежать, не разбирая дороги, по грязному переулку, поскальзываясь на отбросах и нечистотах. Бежать-бежать-бежать… И — тупик. Дальше бежать некуда. Впереди лишь грязная кирпичная стена, на которой пошло-белой краской большими буквами написано одно единственное слово: «ОТЧАЯНИЕ». И воздух исчезает. И страх затягивает петлю на тощем горле. А сзади слышен скрежещущий и булькающих смех полулюдей. Им смешно, очень смешно. Они захлебываются своим мерзким смехом. Выхода нет, надежды не осталось. Только не останавливаться! Бежать! Прямо на кирпичную стену! Пять метров, два, полметра — удар… Боли нет, когда тело впечатывается в ровную кирпичную кладку, а кровь фонтаном хлещет и расколотого на части черепа…

…Stille…

***

      Один и тот же сон. Снова. Я просыпаюсь в холодном поту и долго сижу на постели, жадно осматривая свою комнату. Белый потолок, стены, обклеенные обоями в дурацкий оранжевый цветочек, старый потертый ковер на полу, деревянный шкаф со скрипящими дверцами в углу и обшарпанная рама окна, из которого льется мертвый серебристый свет луны. Всё в порядке, я дома. Я убеждаю себя в этом. А потом на меня снежным комом наваливаются воспоминания о моем ночном кошмаре. И я, пошатываясь и хватаясь за стену, чтобы не упасть, бреду в ванную. Блевать. Я обнимаюсь с унитазом, а мой несчастный желудок исторгает наружу весь скудный ужин дня вчерашнего. Каждую ночь одно и то же, каждую ночь один и тот же кошмар. Что со мной происходит? Может быть, я сошел с ума? Мне плохо, мне безумно, мучительно плохо… Я так устал от этого безумия. Я так хочу умереть… Рвотные позывы прекращаются, и я поднимаюсь на ноги. Подхожу к заляпанному засохшей зубной пастой и уродливо-украшенному потеками воды зеркалу. Смотрю в мутное стекло. Да, это я. И как бы мне ни трудно было это признавать, это я. Это чудовище, это существо, так смутно напоминающее человека, – я. Мой рассудок отчаянно сопротивляется реальности. Он не хочет признавать в этом душевном инвалиде и моральном калеке меня. Я усмехаюсь. Тонкие бледные губы существа в зеркале кривятся в причудливую змеиную ухмылку. — Признай правду, — шелестит низкий голос, переходя в злобное шипение безумного смеха. И с какой-то безразличной отстраненностью я понимаю, что этот голос принадлежит мне. И с каким-то отстраненным безразличием я признаю, что сейчас, здесь, на этом холодном кафельном полу в ванной стою я. Не мертвое чудовище, не бесчувственный труп, прокравшийся в мою квартиру, а я сам. Это чудовище и труп – я. Живой труп. Смешно, правда? Кажется, я понимаю, над чем так отчаянно смеются полулюди из моего сна. Они смеются надо мной. Над тем, что я бегу, пытаясь спастись от смерти, которая расставила мне ловушки в том городе кошмаров. Но что я нахожу? Смерть. Жесткую кирпичную смерть, которая жадно впитывает мою кровь своим каменным ртом, еще крепче прижимаясь ко мне.       Хватит!       Я не могу больше это терпеть…       Не могу, не могу, не могу! Вот бритва… Та самая, которой я так старательно бреюсь каждое утро. Брею свое лицо. Если это можно назвать лицом. Сколько раз мне хотелось опустить руку с бритвой ниже, к шее. И как бы невзначай провести по сонной артерии. Но нет, я останавливался. Боялся? Нет, я не боюсь искалечить собственное никчемное тело, не боюсь смерти. Но мне стыдно. Стыдно за то, что такой, как я, смеет звать смерть. Наверняка у нее есть более важные и, безусловно, более приятные дела, чем спешить в мою маленькую вонючую ванную за моей маленькой вонючей душонкой. Но я больше не могу оставаться здесь. Я должен уйти… — Прости меня, Смерть, — вместо слов слышно сиплое шипение, с намеренно долгим звуком «с». Моя бледная и невозможно, противно тонкая рука тянется за стальной бритвой. Слабые пальцы крепко сжимают металл. Я подношу бритву к горлу. Сталь приятно холодит кожу. Я закрываю глаза и, собрав все силы своего тщедушного тела, надавливаю на тонкую опасную пластинку, зажатую у меня в руке. Я почти слышу, как лопаются тугие нити сосудов. Но боли нет, когда кровь фонтаном хлещет из перерезанного горла.       Дальше была темнота…

***

      Я открываю глаза. Белое. Всё. Здесь всё белое. Ослепительно, сверкающе, тошнотворно-белое. Я ничего не вижу, кроме этой белизны. Белый — символ чистоты и невинности. Не мой символ. Я грязный грешник, я должен проснуться в черном мраке ада. Нет, не так! Я вообще не должен просыпаться! Белое-белое-белое… Уберите, закрасьте его! Это белое… Кто стёр мою грязь, кто стёр чернила моих жалоб? Кто? Верните всё, как было! Верните уродливые каракули моей жизни! Я не хочу подохнуть в чистоте, в белизне крыльев ангела! Я не хочу, слышите! Я недостоин этого! Дайте-дайте-дайте мне мой мрак… грязь… боль… Дайте сдохнуть в сером сумраке! А не в этом раю… Кажется, я кричу. Или кричит кто-то рядом со мной. Крики прорезают белое безмолвие, крики рвут на части душу. От них лопаются барабанные перепонки в ушах, и кровь начинает хлестать из носа. Давление воздуха, давление звука, давление реальности. И я кричу еще громче. Я чувствую ужасающую, всепоглощающую боль. Что-то горячее и липкое стекает по моей шее на грудь, что-то металлическое и горькое заполняет мой рот. Я захлебываюсь в этой отвратительной жидкости, но продолжаю кричать. Я чувствую, как дрожат мои голосовые связки, как какая-то неведомая сила извне ощутимо-сильно сдавливает мне сосуды. Я пытаюсь освободиться — и теряю сознание…

…Schweigen…

***

      Свет. И тишина. Слишком много света. Мирного, приглушенного. Он нежно касается моих век, согревает впалые щеки. Я чувствую его ласку, его тепло. Мне приятно чувствовать невесомые прикосновения света. Я хочу увидеть его! Я медленно и робко приподнимаю веки. Мои зрачки медленно и робко суживаются при взгляде в лучистые глаза света. Так спокойно… Впервые я чувствую спокойствие. Мне тепло, уютно, хорошо. Как будто я снова оказался в своей детской иллюзии о родном доме. Я пытаюсь улыбнуться свету. Не могу. Постепенно, ко мне возвращаются чувства. Я начинаю чувствовать тугую повязку на шее. Я пытаюсь поднять руку, чтобы ощупать её, — не могу. Мои руки бессильны. Я не могу пошевелить ни одним пальцем. Это смерть? Не похоже. Я пытаюсь повернуть голову, чтобы осмотреться, — не могу. Скосив глаза, и вижу деревянную тумбочку, старательно покрашенную белой краской. Вижу белый косяк двери и белые стены. Поднимаю глаза вверх — стерильно-белый потолок, по которому лениво ползет одинокая черная муха. Ужас заполняет мое сердце. Сердце, которое, вопреки всему, продолжает биться. Глухо, слабо, нерешительно — но оно всё также стучит в моей груди, защищенное клеткой ребер. Я всё еще жив. Мои мучения продолжаются…       Прошло, наверно, около часа. Я лежал с закрытыми глазами и прислушивался. Ничего. Может быть, я оглох? Или про меня просто забыли. О, как бы это было хорошо. Хотя — вряд ли в моей жизни еще может произойти что-то хорошее. Да и жизнь ли это? Нет, я давно не живу. То состояние, в котором я пребывал последние два года и в котором нахожусь сейчас, лежа на этой жесткой кровати, горько-пахнущей лекарствами, нельзя назвать жизнью. Это даже не существование. Это что-то куда более бессмысленное, бесполезное и никчемное… Мои размышления прервал скрип открывающейся двери. Я приоткрыл глаза. Нет, мне не было интересно, кто пришел в эту комнату безнадежности, в которой лежит неудачник — я сам. Мне теперь безразлично. Но я хотел увидеть существо, которое заинтересовалось мной. Она была подобна ангелу. Нет, она была ангелом. Иначе как бы она здесь оказалась, в этом страшном месте? Мой ангел, моя прекрасная девочка… Свет, заполнявший мою пустую комнату, казалось, приветствовал ее и невесомо обнимал за хрупкие плечики, окружая ее всю волшебным сиянием. Он играл в ее платиновых волосах, на ее розовеньких нежных щечках, на ее полуоткрытых губках. Я не открывал глаза, потому что боялся напугать ее. Я наблюдал за ней сквозь черную решетку полуопущенных ресниц. Она была прекрасна. Маленькая, невинная светлая девочка, которая непонятно как оказалась здесь. Которая непонятно зачем пришла ко мне. К проклятому и не достойному ни жизни, ни смерти, ни сострадания. И всё же я был рад. Робкая, так чуждая моей гнилой душе радость тихо прокладывала себе путь в мое сердце. Может, это и правда рай? Эта белая больничная палата с горьким запахом лекарств, эта антисанитарийная муха на потолке, эта маленькая девочка, которая присела на краешек моей кровати и изучающее смотрит мне в лицо своими лучисто-голубыми глазами. — Дяденька, — негромко звенит ее голосок, наполняя мертвую тишину безмолвной палаты радужным и свежим дыханием жизни. — Дяденька, проснитесь… И я подчиняюсь. Мне хочется подчиниться. Медленно, очень осторожно я открываю глаза и смотрю на нее. В ее чудных лазурных глазках на миг яркой искоркой проносится мимолетная радость, а на бархатных губках появляется легкая улыбка. Такая беззащитная, такая добрая… Мне хочется улыбнуться в ответ. Но я не могу. Мои губы одеревенели, как и моя душа. Я бесчувственное чудовище. Почему она не боится меня? Почему не уходит? Я смотрю ей в глаза, в эти теплые озера света, и взглядом, грубым, ледяным, спрашиваю ее: «Почему ты не уходишь?». Нет, я не хочу, чтобы она уходила! С ней из этой белой комнаты уйдет вся жизнь. Но она не должна здесь оставаться, не должна смотреть на меня! Ей пора в ее мир безмятежности и покоя, в ее рай. Я снова закрываю глаза, чтобы она подумала, что я устал, и ушла. — Дяденька, а я знаю, что вы не спите! — радостно и как-то заговорщически шепчет она мне. Она наклоняет ко мне свою головку, и ее теплое дыхание забирается мне в ухо, а ее мягкие волосы щекочут мне щеку. — Дяденька, откройте глаза… Я снова подчиняюсь ей. Не могу не подчиниться. Она улыбается. Беззаботно и абсолютно счастливо. Кто сказал, что абсолютного счастья не существует? Вот оно, сидит на моей кровати, окруженное белым светом покоя, и смотрит мне прямо в глаза. «Кто ты?» — хочу я спросить ее. Но у меня нет голоса, я безмолвен. А она понимает всё без слов. Ангелам слова не нужны. — Меня зовут Алиса, — говорит она с добродушной улыбкой. И так же непринужденно добавляет: — Моя мама будет ухаживать за вами, пока вы будете здесь. В больнице… И Иллюзия Страны Чудес разлетается миллионном мутных осколков забрызганного всякой дрянью зеркала из моей ванной. И все они, все эти тонкие кусочки стекла, впиваются в мою слабую душу и режут-режут-режут ее… Я зажмуриваю глаза. Нет, я не ощущаю боль физически — я вообще потерял способность что-либо чувствовать, осязательная функция моего тела полностью отключена. Но внутри меня, в моей душе, в моем слабо бьющемся сердце восторжествовала боль и возвеличилось отчаяние. Больница. Обыкновенная больница на окраине города. Я — в больнице… А ангелов не существует! Их нет! Нет-нет-нет!.. — Вы, наверное, устали, — долетает до моего тонущего в море отчаяния сознания голосок Алисы. Я хочу ненавидеть ее. За то, что, дав мне на миг светлую надежду, она всего парой слов еще глубже погрузила меня в черный мрак безнадежности. Я хочу ненавидеть ее за то, что она принесла в эту пошлую больничную палату каплю сияющего света. Я убеждаю сам себя, что ненавижу ее. И не могу. Не могу ненавидеть. Вместо жестких слов ненависти мне хочется сказать ей мягкие слова признания и благодарности. Но у меня нет голоса. Может быть, это и к лучшему. Алиса уходит так же тихо и легко, как она пришла. Комната снова умирает, свет блекнет, и я погружаюсь в беспокойную дрему скуки и усталости. Чтобы не видеть мертвые стены, мертвый свет и умирающую на потолке вечно-одинокую безумную муху…

…Stirb nicht!

***

      — Что же тебе было нужно? Чего же тебе не хватало, сладкий? — шепот, подобный шипению. Нежному и ласковому, но смертоносно-ядовитому… Я боюсь просыпаться. Мне кажется, что если я открою глаза, то увижу слепую, свивающуюся сверкающей спиралью и слабо шевелящую сиреневым слюнявым языком аспидно-серую змею. Которая нависает надо мной скользкой и слизкой скульптурной неподвижностью. Я лежу, стараясь не дышать, крепко, до боли зажмурив глаза, а змея шепчет мне: — Что же ты сделал с собой? Суицид… Страшно. Слишком страшно. Зачем ты искал спасения в смерти? Почему жизнь стала такой постылой? Славный, слабый… снова сумасшедший… Она шипит. Или шепчет? Я не знаю. Но она обращается ко мне. Почему я думаю, что это именно «она»? Я чувствую. Ее женское начало. Ее слабую лицемерную сущность. И ее ослепительную красоту лицедея… Женщина-змея. Моя женщина. Это я тоже чувствую. Наверное, тем высшим силам, которые распоряжаются нашими судьбами, было угодно, чтобы я встретил ее на своем пути перед смертью. Милая, славная… Ты так слаба, хотя и говоришь, что слаб я. Но я тот, кто покорит тебя всю, кто выпьет твою слабость, искалеченную силой, до последней высыхающей капли. Мои губы кривит змеиная усмешка, которую я посвящаю Своей Женщине. Она замолкает. Ее тихое шипение больше не нарушает царящую в шатком спокойствии помещения тишину — и я засыпаю.

***

      Голоса. Я просыпаюсь от того, что слышу тихие голоса. Кто-то пришел ко мне? Я кому-то нужен в этом забытом мире? Я открываю глаза и вижу их. Людей. Уверенных в себе и полных жизни. Они стоят над моей кроватью, заглядывают мне в лицо и говорят. Они что-то говорят, но я не могу понять, что. Мне не нужно понимать их. Я смотрю в эти умные лица, и мне хочется плевать в них. Столько презрения и мнимого сочувствия, столько лжи и наигранной скорби. В их лицах, в их глазах. Я не хочу слышать слова этих людей, пусть они замолчат! Нет, пусть лучше они уйдут! Пусть не смотрят на меня! Я пытаюсь закричать, но повязка прочно держит мое горло железной тканевой рукой. Я нем, как рыба. Я не могу пошевелиться. А в мои уши льется поток слов, смысл которых анализирует мой измученный мозг. Говорит человек в очках и длинном белом халате. Полный мужчина лет пятидесяти, с густыми усами, жесткими, как зубная щетка из камеры моей ванной. — Вижу, вы пришли в сознание, мой друг, — бодро говорит пожилой герр, а я понимаю, что он доктор. Доктор, который будет меня лечить. — Сестра, скажите мне, как зовут нашего пациента? — он поворачивается к высокой черноволосой женщине, и я узнаю Ее. Женщина-змея. Наши взгляды пересекаются, словно скрестившиеся шпаги. По ее губам, испачканным противно-искусственным гуталином алой помады, скользит таинственная полуулыбка. А я чувствую, как мои собственные губы, еще недавно совсем неподвижные и застывшие, повторяют движение ее прекрасных уст. А потом она начинает говорить. Но я не слышу в ее голосе родного шипения, он сух, официален, груб и пронзительно-громок для моей тихой палаты. — Максимилиан Кальтен, 19 лет, сведения о родителях, учебе или работе отсутствуют. Кто? О ком она говорит? Чье это имя? Я смотрю в ее ледяные синие глаза и жду. Жду, что она рассмеется своим шипящим глухим смехом и скажет, что произошла ошибка. Потому что у меня нет имени, нет возраста, нет жизни. Но она молчит, а доктор пристально смотрит на меня сквозь блестящие стекла своих очков. — Что ж, герр Кальтен, — произносит он через минуту молчаливого разглядывания и с улыбкой снисхождения, которая мне до боли противна, — я доктор Фридрих Шнаудер. Думаю, вам будет интересно, что вы находитесь в Ванзинвельте. Это место станет вашим домом. По крайней мере, до тех пока, пока я не решу, что вы в состоянии его покинуть. А теперь отдыхайте. Хайнц, — герр Шнаудер поворачивается к коренастому молодому человеку с густыми бровями на плоском и лишенном эмоций лице, — сделайте юному Кальтену укол снотворного, он нуждается в отдыхе. Хайнц кивает и подходит ко мне. В руках у него шприц. Я не чувствую, как тонкая игла вползает мне под кожу, чтобы впрыснуть яд снотворного в мои вены. Зато я чувствую свинцовую тяжесть и неестественную усталость, которые сковывают меня, туманят мой рассудок и тянут вниз мои внезапно ставшие адски тяжелыми веки. Я закрываю глаза и уношусь вместе с потоком снотворного по моей крови в черную страну больных снов. А мои уши улавливают спокойную мелодию голоса доктора: — Останься с ним, Мелисса, проследи, чтобы он уснул. Ее зовут Мелисса… Эта мысль застывает в моем сознании сияющим кристаллом необъяснимого, но ощущаемого страха.

***

      Красивая, непокорная, опасная, дикая, развратная, свободная, непохожая, жестокая, коварная, алчная, скользкая… Мелисса. Она пробудила меня к жизни. Вдохнула в меня жизнь. Взорвала мой сон и просочилась в мою боль. Вползла в мой разум и в мое тело. Захватила мою волю. Выпила мое одиночество. Мелисса… Пожар воспаленной трагедии. Страсть обреченной надежды. Игра в любовь в отсутствии любви. Разврат в маске благочестия. Порок в шелках добродетели. Игра и наслаждение болью… Мелисса. Взгляд. Прикосновение. Скольжение. Сплетение. Сладость. Шепот. Ложь. Улыбка. Поцелуй. Слабость. Страх. Страсть. Шорохи. Крики, Стоны. Укусы. Изнеможение… Мелисса! Чужая… Я боюсь. Моя, только моя… Я покорю ее, я захвачу ее, я подчиню ее! И сломаю. Мелисса… Играй со мной, лепи меня, наслаждайся мной, пей из меня, разрушай меня, рви меня, обжигай меня, души меня, прощай меня… Мелисса! Но не забудь простить себя саму, когда придешь ко мне в последний раз. И не забудь покаяться перед смертью, когда я сокрушу твое тело, которое ты возложила на алтарь порочной страсти. Помни, Мелисса, помни!

…Schmerz…

***

      Дни стыда. Ночи страсти. Ее неистощимая сила, моя нарастающая слабость. Это крещендо длится бесконечно, как бесконечно наше безумие. Она наслаждается каждым мгновением, я рву страницы своей памяти и сжигаю их в пожаре боли. Она извивается и с шипящим стоном падает на скомканные простыни. Но удовлетворения нет, когда наши тела сотрясаются в последних сладких конвульсиях оргазменного экстаза. Воспоминания… Время стерто забвением…

***

      Я стою у окна и смотрю на засыпанный белым снегом двор больницы. По нему изредка перебегают человечки в стерильно-белых халатах. Известково-белые стены второго корпуса слепо смотрят в сгущающийся молочно-белый туман. Мои худые и изможденно-белые пальцы опираются на холодный безразлично-белый подоконник, а сквозь тонкую ткань застиранно-белой пижамы пробирается холод. Изо рта у меня вырываются на свободу клубы расплывчато-белого пара. Белое-белое-белое. Здесь всё белое. Всегда белое. Навечно белое. Амэн… Я усмехаюсь своим пошло-белым мыслям. Раньше я бы раскрошил стекло и изрезал собственные руки, только чтобы забрызгать всё вокруг ядовитой кровью своего гниющего тела. А теперь я стою и усмехаюсь. Сопротивление жизни бессмысленно. Программа существования дала сбой. Введенный алгоритм содержит ошибку. Белая дверь в мою палату открывается. Я медленно поворачиваю голову, чтобы посмотреть, кто решил навестить меня в это тошнотворно-белое утро. Я не жду ее, но уверен, что это она. Мелисса… Но я ошибаюсь. Я не видел Алису почти двадцать дней. Двадцать дней, которые показались мне вечностью, которые стали жизнью для нее. Кажется, она впервые надела черное. Ее мягкие платиновые волосы рассыпались по плечам, словно тонкие серебряные струи дождя, прошивающие непроглядный мрак ночи ее платья. Алиса, моя Алиса… Она вбежала в комнату, бесшумно и легко. Она даже не закрыла за собой дверь. Верно, что нам с ней прятать? От кого? Что такого преступного в том, что Алиса приходит навещать меня? Это Алиса. Это не Мелисса. Это не мой позор и моя постыдная слабость. Алиса — моя надежда и мой свет. Она здесь. Мой ангел, моя Алиса. Но почему я не рад ей? Почему я не чувствую прежней умиротворенности от созерцания ее нежного и беспечного лица? Что-то произошло. Что-то, в чем она не виновата. Это грязные и пошлые игры взрослых, в которые случайно оказался втянут невинный ребенок. Раньше я бы бросился к ней, поднял на руки и закружил по комнате, растворяясь по капле в ее звонком счастливом смехе и ребяческой наивной радости. Теперь я хочу, чтобы она ушла. Решение принято, и нет смысла его менять. И ничто не заставит меня его поменять. Алиса подбегает ко мне, а я вижу в ее движениях медленную и развратную грацию походки Мелиссы. Алиса крепко обнимает меня, утыкаясь личиком мне в живот (какая же она всё-таки маленькая, моя Алиса), а я ощущаю кожей томные ласки Мелиссы и слышу ее приглушенный смех и сбившееся дыхание. Алиса поднимает лицо и смотрит на меня снизу вверх. Смотрит как-то жалобно, просящее. Я смотрю в ее лазурные глаза, но не вижу ничего, кроме истекающего похотью и грязным желанием взгляда Мелиссы, когда она, стоя на коленях, делает мне очередной минет. — Герр Максимилиан, — тихо говорит Алиса, но мою барабанную перепонку разрывает громкий стон Мелиссы, когда она, извиваясь всем телом, кончает вместе со мной, изливая на кровать свои липкие обильные соки. — Уходи. Одно единственное слово. Мне нечего больше сказать ей. Плохо ли это? А что хорошо? Признаться ей, что я вижу в ней ее мать? Сказать ей правду? Правда в том, что больше нет ни меня, ни ее. Максимилиан Кальтен, которого она пыталась спасти, давно умер. Пусть не на кафельном полу своей грязной ванной, но на белых больничных простынях Ванзинвельта, когда заботливая Мелисса рассказывала мне сказку о глупеньком мальчике, пытавшемся покончить с собой, и тонкой холодной рукой развязывала пояс моих пижамных штанов. Максимилиан Кальтен умер, как тот мальчик из сказки. Осталась только гнилая оболочка. Из которой Мелисса мастерски вылепила для себя куклу. А Алиса… Та Алиса, которая пришла ко мне в Первый день, растворилась в тишине этого вечно-безмолвного здания. Осталась Алиса — дочь Мелиссы. — Почему? — вопрос звучит неожиданно, и я вздрагиваю. И вспоминаю, что всё еще не один в палате. Это в своем мертвом сердце я теперь безумно одинок. Тот луч надежды, который жил там до последнего и помогал мне идти вперед, погас. Его затушил водопад страсти Мелиссы. А может, его загасила боль. Я возвращаюсь в реальность из водоворота своих тяжелых скользких мыслей и смотрю в глаза ангела. Алиса снова окружена сиянием, неведомым, невидимым, но ощутимо тёплым и прекрасным. Я чувствую это. Да, я не могу этого видеть — мои глаза слепы, они видят лишь всё самое низкое и ужасное в этом пошлом мире. Но я еще способен чувствовать. Пока Алиса со мной — я способен чувствовать. — Уходи, Алиса, — я должен выполнить свое последнее обязательство. У меня нет выбора. — Почему? — снова спрашивает она и ее глаза наполняются слезами непонимания. Я предаю ее. Но у меня нет выбора. — Я хочу остаться один, — смрадное шипение вырывается у меня изо рта. Алиса смотрит на меня широко распахнутыми глазами. Непонимание сменяется ужасом, диким страхом. — Я не уйду! — отчаянно вскрикивает она и еще крепче сжимает своими нежными ручонками мои бедра. — Уйдешь! — с ненавистью выплевываю я и с силой отталкиваю, почти отдираю ее от себя. Ей больно. Я вижу это. Я чувствую ее боль. И мне хорошо. Потому что я знаю: теперь она уйдет. И больше не вернется. Никогда. И больше не будет этой пытки для нас обоих. Для нее — видеть, как я снова превращаюсь в чудовище, еще более ужасное, чем-то, каким я был прежде. И для меня — все время чувствовать ее жалость, ее доверчивую заботу и понимать, что взамен я предам ее ради обретения эгоистичной свободы. — Я не хочу тебя больше видеть, Алиса! Ты — глупая девчонка! Ты меня раздражаешь! Убирайся прочь! – зло, грубо, не думая о том, что я почувствую позже, не глядя в ее глаза. Каждое слово — как стилет, который впивается в ее мягкую маленькую спину. Она плачет. Но я не вижу ее слез. Я отворачиваюсь к окну, чтобы утопить свой взгляд и свою боль в осточертевших белых красках унылого пейзажа. Я слышу шорох ее медленных шагов. И чувствую, как одна за другой рвутся тонкие нити, связывающие меня с жизнью. Нити последней надежды. Я обречен. Я давно понял это. Поэтому я прогнал Алису: боялся, что она может погибнуть вместе со мной. Она должна жить. А я… А у меня нет выбора. Шаги. Как же медленно, как же безумно медленно! Алиса уходит. Она идет не по паркету Ванзинвельта — она идет по нитям моих вен. И каждый шаг — росчерк скальпеля. Быстрее, моя девочка! Оборви их все, эти никчемные синие сосуды, наполненные отравленным вином жизни. Быстрее, Алиса! Давай утопим этот мир в моей поганой крови, дай мне захлебнуться в ней! Быстрее… Она останавливается на пороге. Я слышу ее прерывистое дыхание. Почти как у Мелиссы. Только ее мать с трудом втягивала воздух из-за душившей ее страсти, а Алиса никак не может побороть разрывающую ее душу боль. Плачь, моя девочка. Ты не спасешь меня, но слезы вымоют осколки жалости ко мне из твоего юного сердечка. — Герр Максимилиан, — ее голос режет мертвую тишину, словно звон разбившей о мраморный пол хрустальной вазы. Я не выдерживаю и поворачиваюсь к ней. И встречаю ее спокойный и преданный взгляд. Сквозь серебристую пелену слез на меня смотрят ее прекрасные лазоревые глаза. Такие же добрые и теплые, как и в день нашей первой встречи. — Я не хочу, чтобы ты умирал. Пожалуйста, если можешь… не умирай! — И она выбегает в коридор. И светлая часть моей души, которая до сих пор жила в моем теле, вырывается на свободу через мои легкие с опустошающим выдохом, через мое горло с диким криком, через мои глаза с соленой влагой слёз — и устремляется за Алисой. Свет к свету, жизнь к жизни, прах к праху….

Stirb nicht!

***

      Этот день… Этот бессмысленный пустой день. Он подходит к концу. Я не заметил, как он прошел. Как скупой белый свет зимнего солнца медленно испарился. Его высосали, словно сок через трубочку, выпили до капли. Медленно, растягивая наслаждение —, но высосали все. От сияющей сливочной белизны полудня, до серого густого осадка холодных сумерек. Темнота. Она снова укутала мир своим бархатным покрывалом. Мокрым и скользким, как шелк. Я ненавижу шелк, но я прощаю темноту. Шелк ночи — это всё, что есть у этого мира. Я сижу на кровати и прислушиваюсь. К шуму шагов в коридоре, к шелесту снега на улице, к свистящему стону ветра. Сегодня волшебная ночь. Моя рука сжимает стальной скальпель. Подарок Мелиссы. Подарок для Мелиссы. Однажды она забыла его здесь, в ворохе простыней еще не остывшей от похотливой страсти кровати. Она принесла его, потому что хотела поиграть…       «Сегодня мы поиграем в доктора, мой хороший», — сладко шипела она, скользя щекой по моему запястью и переползая к шее. Я не слушал ее. Каждое слово превращалось в слюнявый поцелуй, пузырящийся на моей коже. Она жарко целовала меня, и я не слушал, что она шептала мне в ухо, сидя верхом на моих нагих бедрах. А потом была боль. Яркая, странная, шелковая. Скальпель нежно рисовал полосатую страсть на моей спине, а Мелисса тихонько смеялась, извиваясь надо мной и направляя каждое движение своей смертоносной игрушки. Я чувствовал медленно катящиеся тугие капли своей горячей крови и холодное дыхание сквозняка, пробиравшегося сквозь распоротую кожу в свежие порезы. Я слышал безумный смех Мелиссы, перешедший в сиплый стон наслаждения, и с отвращением ощущал тягучий поток ее обжигающей похоти, пачкающий мои бедра. …Одно сверкающее мгновение боли и страсти — и я утопаю вместе с ней в кипящем грязном океане пошлой агонии…

Stolz…

Я слышу, как вдали раздаются удары колокола маленькой часовни. И впервые думаю, как это глупо — строить часовню вблизи психиатрической лечебницы. И еще почему-то я думаю о том, что чувствуют те люди, безликие пациенты этого пристанища погибших душ, когда слышат мерный бесстрастный колокольный звон. О чем думают они? Или они уже не способны думать, превратившись в бездушные тела без чувств и разума? Меня ждет то же самое, если я останусь здесь, если я позволю Ванзинвельту поглотить меня и растворюсь в его яде. Я человек. Слабый, никчемный, отвратительно-жалкий, но не беспомощный! Мне не нужна помощь. У меня есть свой путь. И у меня нет выбора…       Ровно двенадцать. Холодных, спокойных, величественных и протяжных ударов далекого колокола. Пора! Мои пальцы крепче сжимают тонкую стальную рукоять холодного скальпеля, когда дверь в мою палату с противным скипом открывается. Мелисса… Дверь открывается шире, как пасть огромной, скрытой во мраке змеи, и жгуче-желтый свет потоком льется в мою пустую комнату. А в дверном проеме, будто в раме старой картины, купаясь в реке электрического света, замер стройный черный силуэт. Четко очерченный, будто вырезанный из лучшего черного картона. Мелисса… Силуэт медленно движется ко мне. Ближе. Под гулкий аккомпанемент стука каблуков о паркет. Знакомый голос шипит слова приветствия, пробуждая в душе спящее, свернувшись упругими кольцами, отвращение. Тонкая рука тянется к моему телу, а пьянящий запах омерзительно-дурманящего парфюма заполняет воздушное пространство вокруг меня. Мелисса… Прохладные пальцы касаются моего лба, мягкие волосы сползают по моей шее на плечи, а влажные губы шепчут слова в мое ухо, обжигая его жарким дыханием: «Здравствуй, мой сладкий. Соскучился? Я пришла…» Здравствуй, Мелисса… И прощай! Моя тощая рука сжимает ее нежную шею. Чернильные реки ее мягких волос разлиты по белой подушке. Скользящая ухмылка на ее полуоткрытых губах. Блеск стального скальпеля в моих пальцах. Мгновение ужаса в ее застывших изумленных глазах. Быстрое и неуловимое движение руки. Неслышный уху треск распоротой кожи и перерезанных сосудов. Глухой вскрик — и густой поток из перерезанного нежного горла, каскадом стекающий на кровать. Черный, как смола. Омерзительный, как гной. Пьянящий, как крепкое вино…       Мелисса… Мне было не сложно убить тебя. Это было наслаждением. Ты всегда хотела, чтобы я наслаждался тобой. И теперь я наслаждаюсь. Слыша, как ты хрипишь. Мне не нравились твои стоны, они меня раздражали. Но твои предсмертные хрипы — музыка для моей души. Они вливаются мне в уши волшебной мелодией реквиема. Ты такая красивая, Мелисса… Но мне не жаль тебя. Ты попыталась отдать мне часть своей красоты, но я хочу всё. И теперь я выпью тебя всю. Нежная, сладкая, слабая… Вот ты лежишь передо мной, на моей кровати, на которой столько раз извивалась от страсти. Ты умираешь. Я слышу, как ты умираешь. Слышу это гнусное бульканье крови в твоем горле. Я уже чувствую твое гниение, отмирание клеток твоего прекрасного тела. Ты боялась смерти, да? Ты не хотела умирать. О, ты так хотела жить вечно. Грязная шлюха. Ты отправишься в ад. Там твой дом. Нам всем пора домой. И тебе, и мне. Но ты уйдешь первой…       Я склоняюсь над ее телом. Она бьется в последних предсмертных судорогах. На ее лице застыла гримаса страха, а в стеклянных глазах змеится ненависть. Из перерезанного горла, не останавливаясь, течет поток ее ядовитой крови. Вино моей победы. Вино ее слабости. Такое густое, такое горькое… Она еще жива. Я чувствую, ее слабый пульс. Слышу хрип, с которым воздух прорывается к ее гортани, чтобы устремиться в трахею. Я всё слышу… Только ее горькая кровь туманит мой разум. Жадными глотками я пью ее кровь, слизываю склизкую жидкость из глубокой раны. Мелисса… Теперь я знаю, какая ты внутри. Горькая, отравленная, прожженная жизнью и пропахшая смертью. Ты — это твоя кровь. Ты такая же отвратительная, как твоя кровь. Такая же скользкая и такая же холодная. У тебя змеиная кровь, Мелисса. И теперь она принадлежит мне. Твоя кровь, твоя жизнь и твоя смерть. Прости себя за то, что ты выбрала меня. Прости себе свою глупость, если сможешь. Я вижу ненависть в твоих глазах. Кого ты ненавидишь? Меня? Себя? Весь мир? Знаешь, каким будет последнее слово, которое ты услышишь? Это будет слово…       — Nein!       Алиса? Нет, этого не может быть! Как Алиса могла оказаться здесь? Разве она не должна спать крепким сном в своей кроватке? Неужели я правда проклят? Проклят… Ангел, простишь ли ты меня? Я смотрю в бледное личико Алисы. Я хочу увидеть на нем ужас, прочесть в ее глазах ненависть к себе, злость… Но этого нет. Ничего нет. Ангелы не умеют ненавидеть, ангелы устали прощать…

…Schweigen…

***

      Бежать… Не оглядываясь. Бежать от самого себя. Навстречу неизвестности. Перерезанное горло Мелиссы и ее кровь на моих губах. Глаза Алисы. Пустые, мертвые, холодные. Страшно-страшно-страшно… Что же я наделал? Чудовище, монстр! По больничным коридорам, по ледяному мрамору пола, сквозь время и боль. Белая дверь. Снова белая? Красные буквы. Большие, красные буквы. Красные, как ее кровь, как мой грех… Nur für Service-Personal. И мой режущий смех. Это безумие? Нет, это разум. Впервые я знаю, что поступаю правильно! Бежать… По узким металлическим ступеням забытой лестницы — наверх. Черная площадка крыши. Пушистые белые снежинки срываются с небес и обреченно устремляются к земле. Наверное, холодно. Только я не чувствую холода. Черная плоскость крыши и черная бесконечность небес. Медленные шаги по гладкой поверхности к тонкому краю. Снежинки, как невесомые поцелуи, касаются моего лица. Доктор Шнаудер, наверное, обнаружил тело Мелиссы на моей кровати… Где меня больше нет, зато есть окровавленный скальпель. Его жена, фрау Шнаудер, наверное, увела Алису к себе в комнату и утешает ее, отпаивая девочку теплым чаем с лимоном. А муха на потолке в моей палате сдохла во вторник, я видел ее трупик на полу… А потом его замела санитарка… А что было потом, я не помню. Потому что потом была Мелисса… Она не заслуживала смерти. Край крыши… Нет, не заслуживала. Она ведь так хотела жить. К тому же она не боялась моего уродства, даже наоборот — ее это возбуждало… Смех, мой хриплый смех, переходящий в сухой кашель. Так высоко. Сколько же этажей в Ванзинвельте? Неважно. Мне хватит и тех, что есть! А доктор Шнаудер сказал, что я могу жить. Главное только захотеть этого. Он еще говорил, что я не безнадежен… Кажется… А может это просто разыгралось мое воображение…       Никаких компромиссов с самим собой и с этим миром. Я бежал, всю жизнь бежал — но у меня нет больше сил. У меня нет выбора. У меня ничего нет. Только крыша. Только снег. Только один шаг. Сбежать от собственного поражения и страха можно, если преодолеть последний рубеж, последний выход — жизнь. Непослушными одеревеневшими пальцами сорвать повязку с горла. Кровь. На этот раз моя собственная кровь. Ветер забирается в незажившую глубокую рану и замораживает мою душу, консервируя ее в банке плоти. Но я не позволю ему это сделать. Пусть банка разобьется! Пусть разобьется… Бежать… Назад-назад-назад… К противоположному краю крыши, острому, высокому, тонкому. Бежать и не останавливаться! Пять метров, два, полметра — и конец. Черная плоскость крыши уходит из-под ног, вырывается и остается там, в прошлом, в жизни. Тело, покорно раскинув тощие руки и обгоняя одинокие снежинки, летит к жестко-белому, усыпанному снегом асфальту. Но боли нет, когда кровь тонкой струйкой вытекает из уголка рта, изогнутого в змеиной усмешке…

…Stille…