Дело времени

Хованский – начальник, которого заслужил тот, кто сделал в своей жизни что-то ужасное, ей богу. Псих устал. Он погряз в работе настолько, насколько это вообще возможно: слева от него стопка проверенных документов, а справа – кипа бумаг раз эдак в пять больше. Это просто какое-то наказание. Хотя, в общем-то, он сам в этом виноват. Псих тяжело смотрит на выключенный монитор стоящего перед ним компьютера и жалеет о том, что не умеет сдерживать внезапные вспышки гнева. Умел бы – работа была бы давно закончена, но нет. Сломать рабочий компьютер – вот это наказание. Хованский сказал, что он не выйдет отсюда, пока не закончит со всеми документами, что должен был за сегодня заполнить и подписать. Псих бы мог, конечно, сделать всё это завтра, но Хованского не волнует. Хованский – начальник, которого тебе хочется меньше всего. – В офис ко мне, живо. Псих отнимает от уха телефонную трубку и зло ворчит, оглядывая незаполненные бумаги. Делать Хованскому больше нечего, как его отвлекать. Он знает, что тот наслаждается каждой минутой своего издевательства над ним. Он знает, что такими темпами ему придётся остаться здесь до утра. Но возразить не может. Хованский – его начальник, за невыполнение может уволить или, чего похуже, завалить работой ещё больше. Он без стука распахивает дверь, хмуро проходя внутрь. В столь поздний час им не нужны прелюдии, хоть коллеги и без того знают, что они, мягко говоря, не в ладах. – А вот и ты, – поднимается из кресла удобно развалившийся Юра, не сводя с его раздражённой физиономии самодовольного взгляда. – Ну как, закончил? – широко ухмыляясь, спрашивает он, прекрасно зная ответ. – А то я планировал уходить. Псих отчаянно борется с желанием запихать себе в рот галстук и прокричать, как его всё бесит, а затем кинуть тот на пол и придавить ногой. Нет, он такого не заслужил. – Ещё нет, – складывая непроизвольно сжимающиеся в кулаки руки на груди, тихо выдавливает Псих. Ему хочется подлететь к столу и вступить с Хованом в словесную перепалку, чтобы знал, как он люто, неимоверно бесит! Хованский, словно задумавшись, поджимает губы, заунывно растягивая буквы и умудряясь местами шепелявить в привычной манере: – Ну ясно, – хотя что, ну что может быть здесь ясным? Разве то, что Псих, вероятно, уснёт на рабочем столе. Возможно. – Ну что ж, – отвлекая от мрачных мыслей, хмыкает почти беззвучно Хованский, прикрывая в полуприщуре глаза, – у меня для тебя халтурка. Так, работа по мелочи, уверен, что ты успеешь справиться с ней и остальным как раз ко времени, когда начнёт ходить метро. Псих возмущённо вздыхает, набирая полную грудь воздуха, и злобно смотрит на откровенно потешающегося Хована. – Ты издеваешься?! Да у меня и так работы немерено, а ты ещё хочешь… – Папку возьми из шкафа, – ухмыляется Хованский, прерывая Психа, и хочется ударить его по лицу, только бы сбить эту спесь, но он, скрипя зубами, всё-таки отворачивается. Можно было бы бить босса без последствий – он бы сделал это уже давно. Но увы, платиться за собственные ошибки ему как-то неохота, хоть и чувство унижения раздирает его надвое. Да здесь миллион папок, как понять, какая из них нужная? Внезапно Псих чувствует, как чужое тело приникает к нему со спины, а шеи касается горячее дыхание, забиваясь под воротник выправленной рубашки. От такой неожиданности он вздрагивает, инстинктивно дёргаясь, и слышит короткий смешок Хована. Он не знает, что сейчас происходит, и искренне не понимает: тому весело? Интересно, это с чего… Ой! Руки соскальзывают вниз к брюкам, недвусмысленно стягивая ремень. Псих пытается безнадёжно дёрнуться, но движения полностью перекрыты. Хованский слишком удобно устроился за ним, чтобы это было каким-то внезапным порывом или желанием – хотя этому что только в голову не взбредёт, будто бы он не знает. На какой-то момент ладони останавливаются где-то на туловище, и поселяется надежда, что Юра сейчас в обычной манере рассмеётся, но пальцы быстро забираются под рубашку, притрагиваясь к телу, и Псих, кажется, понимает. Папка, на самом деле, такой плохой предлог. Но какого-то чёрта это на нём работает. Псих чувствует, как рука настойчиво лезет ниже, забираясь под бельё и ложась прямо между ног. Сохранять равновесие становится каплю проблематичней. По правде, Псих даже не чувствует, что он стоит, но на то есть свои причины. Да даже хотя бы эта. Напряжённое дыхание вырывается из носа, когда рука обхватывает член, начиная гладить тот вдоль основания. Движения становятся немного быстрее, настойчивее, и он чувствует, что ещё немного, и будет уже не до каких-то мыслей. Надо бы это прекратить. Немедленно. Срочно. Живо! Он пытается выпутаться из сжимающих крепко рук, пятясь, потому что всё то, что находится ниже, на удивление, не блокируется, и застаёт Хована врасплох. И тут же задыхается от того, что чувствует через ткань чужих брюк; ему не нужно видеть лицо Хованского, не нужно вообще его видеть, чтобы всё понять. Шумный выдох над ухом и сдавленное шипение – уже достаточная информация. Юра явно такого не предусматривал. И, прежде чем Псих успевает что-то ему сказать или рискнуть вырваться, его впечатывают в шкаф, не давая даже вскрикнуть. Он прижимается щекой к дереву, чувствуя, как медленно сводит горящей болью скулу, но это отходит на задний план по остроте своих ощущений. Псих зажмуривается, и рука сильнее сжимается на его члене, неотрывно скользя вверх-вниз, а движения становятся более требовательными и грубыми, потому что повторять дважды ему не надо. Псих выдыхает через открытый рот, разлепляя веки, и чувствует упирающуюся между лопаток руку, заставляющую навалиться на дверцу ещё сильнее, а когда влажный язык дотрагивается до шеи, проводя мокрую дорожку, приглушённый стон вырывается сам по себе, неконтролируемый и неосознанный. От ощущений внизу всё приятно сводит, и нервные импульсы растекаются к окончаниям, щекотя и словно бы поддразнивая. Голос его не слушается, тело его не слушается – Псих вообще не в состоянии держать это под контролем, как, например, его держит под контролем Юра. Самое паршивое в этой ситуации, что тому это удаётся. Самое унизительное, что Псих особо-то и не против. Лицо горит, а дыхание сбивается – дверца по-прежнему давит ему на щёку – переплетаясь вместе с наращиваемым темпом. Организм отчаянно требует дать ему то, к чему его так долго и усердно подводят. Псих не отдаёт себе отчёт в действиях и отчёты, которые должен сделать, Ховану, видимо, тоже не отдаст. Хотя какая работа, Хованскому оно не нужно, стучит в голове мысль и отдаётся лёгкой пульсацией в висках. Хованский хочет сейчас только одного. Оно нужно ему, как воздух – Псих судит об этом по упирающемуся в дверь шкафа колену, к которому прикасаешься, как бы ни старался этого избегать. И какого-то чёрта мысль о том, что прямо сейчас они могут заняться чем-то подобным прямо здесь, в его кабинете, только больше его заводит. Наслаждение проходит по телу дрожью, заставляя невольно выгнуться, упираясь в ногу Юре. Псих ненавидит его за то, что он с ним делает. Что заставляет идти у него на поводу почти добровольно. Принуждает хотеть себя. Чёртов Юра. Он, видимо, слишком заигрался, если у него встало на подчинённого. Хотя много играться не надо – в конце концов, Псих знает. Твою мать, ещё как знает. От этого желания сводит зубы, и он понимает, как же ему этого нестерпимо хочется. Он доведён до крайности, это тот самый момент, когда Хованский может делать с ним что угодно и он не будет против. Псих уже на всё согласен. От этих движений сносит крышу, а кислорода катастрофически не хватает. Он вообще не уверен, что сейчас дышит. Лёгкие словно пронзает иголками изнутри от столь коротких вздохов, а упирающиеся в шкаф руки немеют. Кожа плавится от горячих прикосновений, отпечатывающихся на ней, и он утыкается в шкаф лбом, тяжело выдыхая и слишком громко вскрикивая. Слишком протяжно и затянуто. Слишком… стонет. Скажи ему кто, так Псих бы не поверил. Но сейчас ему хорошо. Слишком хорошо, что всё неважное остаётся незамеченным, что единственное, что можно чувствовать – это гладящие движения, что… Тупая боль охватывает всё снизу, словно о голову разбили стеклянную бутылку, но импульсы направились не туда. Он еле находит силы, чтобы открыть глаза, и ещё пара секунд уходит на осознание того, что же произошло. И в тот же миг на него словно выливают ушат ледяной воды, и он резко поворачивается, вцепляясь в спадающие брюки и едва не падая, от чего спасает только запотевшая дверца шкафа, которая упирается ему в спину. Голос срывается, а в горле становится резко сухо: – Хованский, ты…! – умолкает на полуслове, мотая собственной головой, и накрывает ладонью рот, словно пытается выплюнуть эту желчь, проедающую в нём дыры изнутри, Псих. Его всего трясёт и колотит – перевозбуждён уже не на шутку. Кофеин играет в нём, словно море, а напряжение, стянувшее томительно тело, не желает отступать. Псих не может даже куда-то двинуться, потому что дрожат колени. – Это я на тебя так влияю? Хован довольно ухмыляется, тяжело дыша. Он обладает мастерским самообладанием, когда цель оправдывает средства. Псих что-то зло выдавливает сквозь сжатые плотно зубы. Ткань неприятно стягивает всё, натирая, да и вообще, от осознания того, что только что произошло, неприятно, хотя минуту назад всё было иначе, и ему отчаянно хочется продолжения. Хованский смотрит ему в глаза, борясь с желанием скользнуть взглядом вниз и отпустить колкую шуточку в его адрес. Псих чувствует, как по нему проходит дрожь, и мысленно выругивается. Хованский довольно ухмыляется. Вот же сволочь. – Ломался ради приличия? – выдыхает он с горящим взглядом, заставляя руки словно на автомате сжаться, и, насколько позволяет ему дыхание, смеётся. Это бесит его. Раздражает. И дико злит. – Псих, – выдавливает, смотря на него, Хован с придыханием, ожидая, пока зелёные глаза не встретятся с его собственными, лишь бы увидеть его реакцию, – какая же ты шлюшка… Хованский – самая отвратительная кандидатура на роль начальника, которая любит манипулировать, заходится в голове. Хованский – просто аморальный ублюдок, которому нравится его доводить. Но Хованского хочется, пожалуй, так, что становится даже страшно. – Посмотрим, кто из нас здесь шлюшка, – проговаривает Псих и вмиг оказывается с ним рядом, толкая Хована на стол. От неожиданности тот ударяется, едва не падая, и вцепляется в столешницу, раскидывая бумаги. Они разлетаются по полу, шурша и путаясь. Внутри что-то закипает: какого чёрта этот больной делает? – Ч… Ты будешь разбирать это, понял? – поднимает он раздражённо глаза на Психа и резко умолкает, сталкиваясь с ним взглядом. Он смотрит, прожигая в Хованском дыры, и от безумных точек, вперившихся в него, становится не по себе. Псих терпеть не может смотреть кому-то в глаза или когда кто-то на него долго пялится, а уж делать такое – тем более. Оттого Юра нервно сглатывает, сильнее впиваясь в край рабочего стола, и понимает: кажется, он и правда перегнул палку. – Разбирать будешь ты, усёк? – свирепея на глазах, ставит руки по бокам, впечатывая его в стол и не давая никуда дёрнуться, Псих, срываясь на крик. – Засунь их себе в задницу! Бесит! Как же его бесит Хованский с его постоянной работой и ворохом документов, которые ему к чёрту не сдались. Как же его бесит эта паршивая ситуация, в которую он его вовлёк. Как его бесит Юра, который постоянно стремится показать ему, кто здесь главный. Всё его бесит, и то, что сопротивляться вызванному возбуждению он не может и уже не хочет – особенно. – Хотя нет… – совсем не соображая, наваливается на него он. – С этим и я справлюсь. Честно говоря, Псих это заслужил. За все те разы, когда был застан врасплох и унижен. Чертовски унижен, потому что ему это нравилось. Хованский может быть последним мудаком, по правде, он последний мудак и есть, но отрицать факт, что его нестерпимо хочется – просто глупо, когда ты так доведён. Хован нервно дёргается в сторону, когда звякает пряжка ремня. – Ты что творишь?! – вопит он. Голос у Юры высокий, хриплый, а верещит он, как будто девка. Он пихает Психа руками в грудь, пытаясь высвободиться, потому что это уже ни капли не смешно. Хован не собирается под него прогибаться. Какого чёрта он должен быть снизу? Кто ещё здесь чей подчинённый? Но Псих наклоняется к его лицу, не отрывая взгляда, и дыхание перехватывает от какого-то непонятного, сковывающего всё тело разом страха. Твою мать. Можешь попрощаться со своей целостью, Юра, ты пытался. Псих тянет вниз брюки, не давая Ховану даже пошевелиться, и от этого становится только больше не по себе. Чёрт. Ну нет. Хованский на такое не подписывался и уж точно не соглашался. Он открывает рот, думая отговорить его или, быть может, как-то повалить на пол, потому что быть трахнутым в своём же кабинете Психом – уж точно последнее, чего бы ему хотелось. Он об этом никогда не задумывался. Да и зачем? Он же… Сквозь зубы невольно вырывается гортанный рык, и он зажмуривает глаза, когда сквозь нижнее бельё чувствует трущиеся движения, с ужасом понимая, что там всё болезненно стянуло. Юра предпринимает последнюю попытку вырваться, но чужие руки прижимают его к столу настолько сильно, что он даже ударяется головой, шипя, и тут же отвлекается на прижавшееся к нему вплотную тело. Псих даже не издевается, он просто его хочет, и Хован скалится, скребя по столу ногтями. О дверь ударяется что-то, будто за ней кто-то есть, и он нервно дёргается, поворачивая голову, словно это – последний шанс всё это прекратить, остановить Психа, который, разумеется, после ещё поплатится за то, что распускает руки. – Что за…? – вполголоса спрашивает Хованский, цепляясь взглядом за ускользающую и исчезающую в пробивающейся из-под двери полоске света тень, словно убегает его последняя надежда. Вот же дрянь… Он останавливается глазами на пальцах Психа, которые тот спешит намочить слюной, и едва не падает, когда он склоняется над ним. Хована трясёт, от страха или злости – он не определился – и передёргивает, когда он замечает тонкую нить слюны, отходящую от губ, словно ему дают мокрой тряпкой в спину, подкидывая вперёд, и он безвольно дёргается. Вероятно, Псих считает это удобным случаем, а может, он просто конченый. Он зажмуривает глаза, поджимая губы, и забывает выдохнуть, когда в него проникает палец. Он касается стенок, входя глубже, массирует, лишая последней способности соображать и казаться отстранённым. Хованский чувствует, будто через тело проходит заряд тока, отдаваясь покалыванием в конечностях, и полностью выпадает из реальности, когда добавляется ещё второй палец. В легких становится слишком тесно, и он размыкает губы, чтоб выдохнуть, но чего-то не рассчитывает и подаёт голос. От срывающегося стона распахиваются глаза – и у него, и у тормозящего мгновенно движения Психа. Он задумывается, насколько больно Ховану, хотя этот вскрик совсем не похож на болезненный. Эта импульсивность и порывистость никогда не доводили ни до чего хорошего, и он снова поторопился. Кожа Хованского горит, тяжёлое дыхание вырывается сквозь сжатые плотно зубы, а взгляд смотрит куда-то в пустоту, медленно концентрируясь. Может, он приходит в себя от внезапно накативших ощущений, думает Псих и поэтому скоро наклоняется к его лицу, целуя в губы. Юра сдавленно мычит, пытаясь выпутаться, и громко вздыхает, когда он убирает руку. Это не остаётся незамеченным, и Псих отстраняется, приподнимаясь на локтях, чтобы взглянуть на лицо начальника, словно медлит. Грудь тяжело вздымается под одеждой, а под нижним бельём всё горячо пульсирует, и он пытается отдышаться. – Снова вниз, щенок, хочешь? – шипит сквозь зубы Хованский, едва размыкая веки, и смотрит ему в глаза. Псих меняется в лице, и в момент, когда до Хована доходит, что, может, зря он сказал это, только его разозлив, он вжимает его в стол, затыкая смазанным поцелуем. Как можно так выговаривать эти буквы? Словно плюёшься ими другим в лицо. Он поднимает руки что-то мычащего сквозь зубы Хована у того над головой, сжимая их за запястья, и толкается внутрь, замирая, когда слышит приглушённый стон. Юра напряжённо сопит через нос, пытаясь как-то схватиться за столешницу снова, но у него ничего не выходит. Псих отрывается от его лица, вслушиваясь в задыхающийся кашель, и истеричные нотки возвращают его в реальность. – Чёрт, кто так делает? – скрипит сорванным голосом Юра, и руки сжимаются в кулаки. – Ты совсем уже, мудак, конченый… От следующего толчка руки срываются, и он откидывается на столе, зажмурившись, словно от сильного удара. В носу колет, будто в один момент все чувства обострились, и дышать становится невозможно. Хованскому хочется заехать этому ненормальному прямо в челюсть, но он не может даже подтянуть к своему подбородку руки. Он задыхается, давясь через рот воздухом, и старается не дёрнуться лишний раз, чтоб не почувствовать это снова. – Хован… – начинает он, склонившись у него над ухом, но Юра прерывает его, кое-как вцепляясь пальцами парню в плечи, словно пытается оттолкнуть. – Я тебя ненавижу, – выдавливает он. А затем Псих наваливается на него, проникая глубже, и изо рта вырывается вскрик. Он тут же чувствует опускающуюся на лицо ладонь, сталкиваясь с ним взглядом. Какого чёрта он собрался делать? – Хован, – он прижимается носом к его шее, щекотя дыханием горящую кожу, и Юра почти болезненно стонет, едва разлепляя веки, чувствуя, как член проскальзывает внутрь. Стенки сжимаются от столь резких ощущений, и ещё пару секунд Псих не двигается, лишь тяжело дыша и напоминая о себе лишь этим и жгучим ощущением внутри. Хованский чувствует свою небывалую слабость перед ним – интересно, почему именно сейчас? – даже не от крепко сжимающих тело рук и не от положения, в котором он оказался, а от того, как он это произносит. – Бесят твои клички, – тихо огрызается Хованский, спихивая со рта его руку и выдыхая. Всегда почти презрительное или яростное, сейчас это звучит так… жалко. Псих поднимает на него свой откровенный горящий взгляд и, словно обдумывая что-то, вполголоса проговаривает: – Юра, – приникая губами к шее. И в этот момент какая-то лампочка в сознании отключается, погружая его во тьму, за которой чувствуются лишь беглые поцелуи. Они касаются кожи, скользят по ней ниже, к груди, плечам, нигде не задерживаясь, нигде не останавливаясь. Мокрые следы обдаёт горячим дыханием, а уши закладывает. Всё тело мгновенно расслабляется, почти невольно, и Псих двигается назад, перемещаясь ниже. Он не сдерживается, впиваясь ногтями ему в плечи, и горячо выдыхает, когда подаётся бёдрами навстречу, забывая себя одёрнуть. Псих заводит ладони под его руки, пытаясь заглянуть в глаза, но Хован упрямо отворачивается, словно избегая этого взгляда. Движения словно не контролируются, как и голос, как и вообще всё. Это не бесит. Это обезоруживает. Псих почти падает на него, когда пальцы до боли сжимают плечи, утягивая на себя. Хован жмурится, сдавленно выдыхая, и он слышит хриплый стон. Не нужно спрашивать его, как он, потому что если Псих это сделает, тут же получит по лицу и узнает, как Хованский на самом деле. Рука впивается в волосы на затылке, и он чувствует волну мурашек, расползающуюся по телу, от короткого рывка. Хованский невнятно бормочет сквозь зубы, наверное, и сам не до конца понимая, что-то ему на ухо, из чего понятным остаются лишь вскрики и редкая брань. – Твою… – выдыхает он, закусывая губу, и съезжает второй рукой, вцепляясь ему в локоть. – Мать! Псих мгновенно затыкает его, прижимаясь ближе, чтобы не было слышно стонов. Ногти впиваются через рубашку в кожу, оставляя на ней рубцы. Он нечаянно задевает папки, и они с грохотом летят на пол, но его это не волнует. Всё, что волнует его на этом столе, Хованский. А того и подавно уже, кажется, ничего. Движения становятся увереннее, когда он ощущает, как свободно проникает в него член. Хован прерывисто выдыхает, вцепляясь ещё сильнее, и прижимает бёдра, отчего мгновенно обдаёт жаром. Не в самом удобном положении, Псих чувствует, как стенки сжимаются вокруг него, заставляя горячо выдохнуть. Пальцы Хованского сминают одежду, и от того, как он тянет его на себя, всё чувствуется только чётче. Он невольно скользит по столу, распихивая ладонями какие-то подставки со скрепками, когда вжимает очередной раз Хована. Каждый толчок внутри стучит по венам кровью, заставляет виски пульсировать, а дыхание теряться в суете. Ощущения сковывают всё тело, и с каждым разом сдерживаться становится всё труднее, особенно, когда к тебе тянутся с таким желанием. От всего, что творится сейчас в голове, перехватывает дыхание, и он успевает прильнуть к шипящему вперемешку со вскриками Юре, заглушая его, когда рука опускается на член, водя. Движения вклиниваются посреди дела, заставая его врасплох, и он выгибается им навстречу, закусывая губу. Им становится слишком жарко, слишком мало воздуха в кабинете. Пальцы путаются в кудрявых волосах, и он что-то сдавленно шепчет, зарываясь в них, наращивая темп. Псих входит, не замедляясь, толкается всё сильнее, и когда его накрывает с головой, всё внезапно вырывается наружу, и он с протяжным стоном утыкается ему в грудь, опаляя дыханием через выправленную рубашку. Хованский обхватывает его дрожащими коленями и глухо рычит, закинув на шею руку. Его трясёт от этого бьющего изнутри ощущения чего-то вязкого и почти раскалённого, впрочем, и от осознания того, что его – человека, который по жизни сверху – только что отымели, тоже. Псих отстраняется неспешно, разрывая сантиметр за сантиметром расстояние между ними, и в глазах у него немного проясняется. Сразу же обдаёт холодом, всё съёживается, напоминая лёгким покалыванием о том, что сейчас было. Он озадачено и чуть испугано смотрит за тем, как Хован приподнимается на локтях, опускаясь на ноги и чуть пошатываясь, подтягивает разом бельё и брюки, стараясь не упасть и затянуть ремень, а затем плюёт на это, не в силах попасть в петлю пряжкой. Псих медленно выставляет вперёд руки, подхватывая его, и осторожно притягивает к себе: Хован может и ударить, в конце концов. По правде, он бы так и сделал, но сейчас он просто не в состоянии замахнуться на него или хотя бы куда-нибудь отпихнуть, и поэтому повисает у него на руках, позволяя себя приобнять. Ладони ложатся ему на спину, боязливо проводя, словно успокаивая. Он устало откидывается и вполголоса говорит: – Получишь ты у меня. Кажется, Хован не сможет несколько дней ходить.

* * *

Несмотря на то, что не раз оставался у него дома, он ловит себя на мысли, что боится туда идти. Хован до сих пор не объявлялся на работе, более того, за это время Псих успел разобрать все имеющиеся документы. Новых коллеги ему не добавляли, и когда последним, что нужно было проставить, оказалась лишь подпись начальника – он каплю заволновался. На самом деле, он понимает, почему же Хован отсутствует, и это лишь больше заставляет его нервничать. Одна мысль о том, что нужно делать дальше, загоняет в тупик. Никак начинается мозговая атака. Он погружается в себя, прикрыв глаза и раскручиваясь на стуле. Голова тяжелеет, на переносицу давит. Это нисколько не помогает ему сосредоточиться, но на смену беспокойству приходит раздражение. Его отвлекает телефонный звонок, и сперва он даже не соображает, чего от него хотят. Хованский зовёт его к себе, и ему ничего не остаётся, кроме как сказать, что он будет. Псих чувствует определённую вину в этом. В конце концов, мало того, что не появлялся, Хован за эти дни с ним толком даже и не разговаривал, оставив размышлять, что с ним да как. Оставив думать, думать и ещё раз думать. – Тебя никто и не спрашивал, – зло цедят сквозь зубы, шипя из трубки. – Едешь. В ухо летят короткие гудки, и, в общем-то, он мчится по первому зову, словно только этого всю неделю и ждал. Всё-таки, несмотря на всю ту вечную бурю чувств, Психу не чуждо и сожаление. Особенно, когда ты довёл кого-то такого, как Хованский, до полного игнорирования. Ну или почти. Нормально лететь в приступе ярости на Юру с кулаками. Ненормально – ломать голову, что значит недовольная интонация. Псих замирает у двери, занося, чтобы постучать, руку, и почему-то вспоминает о том, как Хованский всегда ворчит, когда они едут к нему. – Опять в твою конуру? – спрашивает он, язвительно ухмыляясь. – Что, в моём джакузи тебе не нравится? Хочешь в своём бичовском корыте плескаться? Да там даже ноги не раздвинуть! – возмущается Хован, и Псих не выдерживает. – Как будто их ты раздвигаешь! – и на момент наступает гнетущая тишина, а затем он, чуть медля, отвечает: – Засчитано, щенок. Рука всё равно опускается, стуча. Засчитано не засчитано, Псих чувствует свою вину, наверное, даже острее, чем должен её ощущать. Будто он не знает. Чёрт. Ещё как знает. Это тяжело признавать, но он почти жалеет о том, что так поторопился. Что буквально повалил Хованского на стол и сделал это именно так, как сделал. У Психа синяки на руках и ногах, а думать о том, как же досталось Ховану, если его в этот стол вжимали, слишком будоражит и заставляет сглотнуть вставший в горле комок. Психу, кажется, даже слишком жаль для того, кому было так хорошо. А Хованского он жалеет так, словно того и впрямь насильно поимели, явно забывая, как тот ответно двигался. За дверью царит тишина, и Псих стучит повторно, притопывая ногой. – Эй, – хватается он за ручку, а когда дверь поддаётся, открываясь, чуть взволнованно всовывается и проходит внутрь. – Хован, ты тут? Свет в коридоре потушен, и едва ли хоть что-то видно. Он щурится и вздрагивает, когда дверь тяжело хлопает, резко оборачиваясь и почти во что-то врезаясь. И только порывается вперёд, желая выяснить, что это за чертовщина, как спотыкается о чью-то ногу, тут же падая на пол и оказываясь к нему прижатым. Руки вцепляются ему в плечи, переворачивая на спину, и он смачно ударяется головой. В затылке гудит, и он разлепляет глаза, кидая непонимающий, почти вопросительный взгляд на Хована. Может быть, он так зол на него, что хочет прибить на месте. Только может быть. – Ты что делаешь? – срывающимся голосом стонет он, жмурясь. – Я думал, тебе нужна помощь. Хованский ухмыляется, задорно хмыкая: – Ты на что намекаешь? – и нависает над ним, вцепляясь в руки и насильно поднимая их к его голове. – Из нас двоих психованный только ты. А я, как видишь, в норме. Хованский не привык дожидаться, когда Псих придёт в себя, и поэтому, прежде чем тот успевает хоть что-то сообразить, впивается ему в шею, прикусывая кожу и обводя её языком, целуя и опаляя место рваным дыханием. Тот вскрикивает от неожиданности, сжимая в кулаки руки, но крепкая хватка их расслабляет. Он как-то упускает из вида момент, когда Хованский оказывается между его ног, и шумно выдыхает от покрывающих кожу мокрых следов. Хован поднимается вверх по шее, целуя его за ухо, и всё бы ничего, если бы он не сделал это, чтобы поменять позу. Псих закусывает губу, чувствуя приникающее к паху колено. Оно трётся о ткань брюк, дразня и поднимая волну возбуждения. Всё внизу начинает приятно пульсировать, отзываясь, и к члену приливает кровь. Эти внезапные действия требуют ответа. Псих старается не закричать, когда он прикусывает мочку слишком сильно, обнимая её губами и смачивая в слюне. Колено давит через ткань, проезжая вверх и заставляя почти невольно дёрнуться. Псих не может терпеть это, сдерживать себя. Псих ничего против него не может. И это раздражает его. И бесит. И вызывает множество перечащих одно другому чувств. Хованский доставляет удовольствие через боль: засосами, на месте которых остаются отметины или синяки, грубыми движениями, сдерживающими руки, быстрыми ударами, чтоб его приструнить. Хованскому нравится распалять его до невозможного, когда он не может и просто уже не хочет сопротивляться, и нравится его контролировать. Псих закусывает губу, беспомощно стоная от этих прикосновений. Это унизительно и стыдно. Отпихнуть его от себя и рвануть, да скорее, куда глаза глядят. Но Психу, ещё тому, что пришёл сюда с добрыми намерениями, что спешил, смотря то и дело на часы, к нему, что чувствует свою вину и беспокоится о том, что так долго от него ничего не слышал, этого резко хочется. Хованский любит элемент неожиданности и это мнимое сопротивление, что он пытается из себя выдавить, потому что Хованский видит и читает у него на лбу, довольно ухмыляясь, когда он конвульсивно дёргается навстречу, что Псих плевать на всё хотел, только бы эти царапающие кожу укусы разрешились и переросли в нечто куда большее. Хованский же на это… несколько не нацелен. Псих шипит, тихо, почти неслышно ругаясь, потому что вся эта затянутость и медлительность не несут для него никакого смысла. Псих вообще уже не соображает. Он просто… – Скажи, чтоб я трахнул тебя, – обдаёт жаром дыхание над ухом, и он разлепляет зажмуренные веки, ощущая, как он ухмыляется, это говоря, – и тогда прекращу издеваться. Психа уже трясёт от этого желания, и его тут же разбирает ярость: что он ведёт за игру? Он не мог выбрать другое время, другой раз, всё что угодно, кроме как… В голове у него щёлкает, и туман сразу же рассеивается. Получается, с самого начала он просто хотел… Чёрт! Злость мгновенно сменяется чем-то более порывистым, импульсивным. Раздражение на грани разочарования. Что-то, чего он понять не может. Он же, мать его, волновался за него, притом, как последний придурок, всю эту неделю! Он же места себе не находил! Он же думал, его успели возненавидеть за это время всей душой! Он только и искал возможности извиниться! А, оказывается, Хован позвал его для того, чтобы закончить то, что они начали ещё в его кабинете. Что он начал. Что, считает, должен закончить. Не Псих, а он сам. Колено упирается в пах, и Псих стискивает зубы и зажмуривает глаза. Ему хочется этого. Но ещё больше – ударить Хованского, чтобы никогда не трогал его и не доводил до такого, чтобы даже руки его брать в свои не смел, чтобы… – Скажи, – он трётся сильнее, и стон вырывается изо рта, заставляя горящее лицо вспыхнуть. – Скажи, щенок, и я прекращу. Он не может вырваться, не может сбежать от этого. Он хочет, он так отвратительно этого всего хочет. Взгляд выглядит от возбуждения почти уже отстранённым, а в голове творится не пойми что. Он даже не может думать, путаясь в этом желании и отголосках бьющей в голову мысли, что Хованский – последняя сволочь. Но ему придётся сдаться, если он хочет этих прикосновений. Псих вскидывает подбородок, жмурясь, соглашаясь на собственное поражение, и цедит сквозь зубы, почти через силу, шевеля заплетающимся языком: – Трахни меня, – только потому, что это чёртово унижение закончится рано или поздно, и ему решать, когда. Псих сдавленно стонет, чувствуя разливающуюся боль от того, как сильно он пережал запястья. От того, как напряжены мышцы, от того, что уже нет сил бороться с ним. Юра не дёргается, даже не подаёт вида, что заинтересован, возвышаясь над ним, оставляя в покое – не этого ли пару минут назад он хотел? – и под рубашку забирается холод. Он словно чего-то ждёт, и, наконец, произносит, наклоняясь к его лицу и вновь становясь так близко и стирая последнее пространство, заставляя кровь побежать по венам, согревая, а в ушах зашуметь: – Смотри мне в глаза и скажи так, чтобы я слышал. Псих ненавидит всё. Пытается ненавидеть: и коридор, и собственную неосмотрительность, и чёртового Хованского, который себе подобное позволяет. Он не чувствует ничего, кроме этого проедающего всё тело жара, и он знает, чья это вина. Теперь – точно уж не его. И ему ничего не остаётся, кроме как усилием воли бросить на Хованского полный ярости и отчаяния взгляд и выкрикнуть: – Да трахни ты меня уже наконец! Может быть, Псих и не в своём уме, но он знает даже больше. Если Хованский сейчас же не сделает хоть что-то, то будет вообще без своей головы. Он клянётся. Но Хованский доволен. Определённо, доволен и даже слишком. – Хороший мальчик, – выдыхает он и в ту же секунду приникает к нему, кусая губы и выпуская из хватки, чтоб расстегнуть ширинку. Молния с визгом едет, и не нужно даже просить – Псих сам подаётся бёдрами, чтобы он мог стянуть брюки. Ткань слетает с ног вместе с обувью, и Хован расстёгивает быстрыми движениями пуговицы на рукавах, стягивая с него рубашку через голову. Не хватало ещё возиться, нет. Всё задумано не для этого. Он тянул ещё неделю назад, у него за спиной, и чем это обернулось? Хованский раздевается так быстро, словно у них нет времени, и вот-вот появится кто-то, кто не должен их увидеть. Но дверь закрыта изнутри, и никому нет смысла зайти внутрь. Никому не важно, никому не слышно, так что можно не сдерживаться и кричать. Ховану нравится слушать стоны больше, чем его затыкать. Он признал поражение. Псих закидывает руки ему за шею, притягивая к себе, и Хованский ухмыляется, ловя губами этот стон, когда входит в него, придерживая за бёдра и оставляя на них горящие следы. Дышать спокойно у него не выходит, и поэтому сердце колотится, как бешеное, а быть может, он опять перебрал с кофе. Что же он делал такого по ночам, раз не выспался? Никак дрочил на его светлый лик? Хованский хмыкает, толкаясь, и слушает лёгкий вскрик. Голос у Психа срывается. Ну да, нелегко целыми днями кричать без передышки и истерить. Он обмякает в его руках, шипя и впиваясь ногтями в плечи, чтобы хоть как-то за него уцепиться. – Только попадись мне наедине, сволочь, – бросает на выдохе он, смотря на него испепеляющим взглядом. Интересно. Хован дёргает его за волосы, замедляясь, и встречается глазами с Психом. – Что, отымеешь обратно? – ухмыляется он, входя неожиданно резко, и он стискивает зубы, пытаясь смолчать от пронзающих ощущений. – Мамке наплачешься? К мусорам побежишь? Что ты сделаешь, щенок? Псих собирает в кулак силы и быстро тянет Хованского на себя, выдыхая тому прямо в губы: – Первое, – и на какой-то момент движения останавливаются, прожигая тело изнутри. А затем Хованский вжимает его в пол, что-то быстро проговаривая и впиваясь пальцами до красных следов на коже. Все ощущения смешиваются в сплошной жар, лепниной сковывая тело, а воздух становится плотнее, что дышать прекращает казаться уж такой простой задачей. В лёгких становится тесно, и он тянется к Ховану, выгибаясь навстречу движениям, цепляясь за шею, примыкая губами к коже. Это становится для него внезапной неожиданностью, и на секунду он замирает, ощущая, как скользят мокрые поцелуи, оставляя за собой лишь следы слюны, почти не оставаясь на шее, как только отойдут губы, и ударяя разрядами тока, как только они примкнут. Тупые ногти царапают затылок, и он склоняется ниже, чувствуя, что скоро эта пульсация исчезнет, найдёт выход. Он входит в Психа, который обхватывает его спину, ведёт рукой по животу, заставляя его дёрнуться, боязливо потянуть носом воздух. Оно на грани, готовое сорваться нечаянным стоном, быстрым прикосновением… Он кончает, утыкаясь лицом ему куда-то в волосы, чувствуя, как ноги сжимаются у бёдер, мелко трясясь, и напряжение разливается внутри, заставляя сжаться мышцы. Псих сдавленно выдыхает, пытаясь прийти в себя, всё ещё не открывая глаз и откинувшись на полу. Мокрые от пота плечи обдаёт сквозняком. Хован, хрипя, отстраняется от него, и руки бессильно съезжают со спины. Он разлепляет веки, смотря на красное лицо Психа, и запускает руку ему в волосы, дёргая и заставляя посмотреть на себя: – Знай своё место, щенок, – шипит он, едва не падая на него, и садится на полу, пытаясь унять лёгкую дрожь в коленях. – Я тебя ненавижу, – бормочет несвязно Псих, нашаривая под руками одежду и прислоняясь к стене. – Сам будешь разбирать свои документы. И под столом руки себе совать. Всё сам… Чёрта с два он вообще помчится к нему ещё раз. Чёрта с два Псих согласится так перед ним унижаться. Чёрта с два, Хован, чёрта с два… Месть – блюдо, которое подают холодным. – Отыметь хотел, – вздыхает Хованский, ухмыляясь. – Не выйдешь. Ни из-под работы, ни из-под меня. – Ну ты… ты… – задыхается Псих, пытаясь собраться с мыслями, и цедит, кидая на него злобный взгляд и трясясь от гнева. – Хован, ты огребаешь! – И что ты мне сделаешь? – усмехается он. Псих смотрит пристально ему в переносицу, словно прицеливаясь, и выдавливает: – Я уже говорил. Месть должна быть холодной, иначе ничего не произойдёт. Бездейственно бросаться на кого-то импульсивно и яростно – они бросятся в ответ. Хованский – отмороженный, и он, по правде, тоже. Но по-другому они, кажется, не умеют.