Спасибо, Томми

— У нас эфир через пятнадцать минут. Ты и дальше собираешься меня игнорировать? Смотри на меня, когда я с тобой говорю! Несколько пуговок на груди расстегнуто, а белокурые волосы взъерошены все так же – торчат в разные стороны пучками соломы. Как будто кто-то долго и упорно возил его головой по земле. А еще круги под глазами и глубокие складки у рта. Ночные кутежи не проходят бесследно, да, Ньют? Томас невозмутимо щелкает какими-то тумблерами и переключателями, то и дело поправляет сползающие с носа очки. На нем за каким-то чертом нелепая шапка, сдвинутая на затылок, хотя лето ведь на дворе, да и в радиостудии жарко, хоть до трусов раздевайся. Эдакий новый образ хипстера? О’кей, Томми, засчитано. — Томми, блять, это твоей радиокомпании нужно это сраное интервью, я не напрашивался. Могу и уйти, если уж так, сам будешь разбираться потом с Авой и Джэнсоном. А тот лишь кивает глубокомысленно и вдруг вперивает в парня долгий неподвижный взгляд. За стеклами в тонкой оправе, от которых отражается искусственный въедливый свет, слепящий глаза, Ньюту мерещится равнодушно-колкая насмешка: «Давай, детка, вали». — Как ты собрался вести эфир, если решил меня игнорировать? Томми… — Десять минут, мистер Томас, - напоминает просунувшаяся в студию пухлая конопатая рожица, тающая от обожания каждый раз, когда ее владелец бросает торопливые внимательные взгляды на ведущего. А тот мгновенно будто просыпается ото сна, встряхивается и ободряюще улыбается мальчишке. — Спасибо, Чаки, все хорошо. Мы готовы. И будто в подтверждение слов складывает пальцы в колечко: все ОК, малыш, не стоит переживать. Ньют задирает светлые брови, но в этот раз предпочитает промолчать, по возможности игнорируя хмурые взгляды Галли-вышибалы из-за большого, во всю стену, прозрачного окна. — Мне без тебя плохо, Томми. Я скучаю. Ответный взгляд, как щелчок плети меж лопаток, сдирающей кожу до мяса, отслаивающий плоть от кости. Глаза – блестящие и пустые стекляшки. А еще ресницы, кончики которых мелко дрожат. Обкусанные губы. Он не моргает долгих семнадцать секунд (Ньют точно знает, потому что считает). А потом на лицо выползает очень нехорошая усмешка, и Томас разворачивается в кресле, вцепляясь в микрофон своими длинными пальцами с ровными аккуратными ногтями. — Хей-хо, ребятки, и я вернулся, с вами снова ваш Томас, и вы определенно свалитесь со своих стульев или с диванов, когда узнаете, что сегодня в нашей студии особенный гость. И это Ньют - восходящая звезда клуба «Лабиринт», мечта тысяч девчонок, да и, что уж греха таить, парней. … Эй-ей, детка, поздоровайся с нашими слушателями. У Томаса в глазах чертенята отплясывают джигу, и губы он сжимает как-то очень уж плотно, будто пытаясь сдержать злость. Ньют заученно твердит что-то в микрофон, а сам глаз не может оторвать от пальцев парня, которыми тот ведет по шее, усыпанной десятком родинок, так сильно напоминающих брызги чернил разных форм и размеров. — Итак, все мы знаем, что поешь ты просто невероятно, не зря твой сингл возглавляет хит-парад уже третью неделю. Но вот твоя личная жизнь. Думаю, поклонники хотели бы знать больше. Ты – очень скрытен, что касается отношений, знаешь ли. Ньют лишь таращится пораженно и вскидывает брови: «Серьезно?». А Томас кивает в ответ медленно, с удовольствием. — Нет проблем, я – открытая книга. Спрашивай все, что угодно. Ведущий даже жмурится от удовольствия или предвкушения, потирая ладони все с той же многозначительной ухмылочкой. — Твоя вторая половинка, мы можем узнать заветное имя, Ньют? Или их много – тех, с кем ты проводишь время, кто согревает твою постель? «Да ладно, ты, правда, это спросил?», - его глаза кричат, упрекают, осуждают даже. Вдох-выдох. Просто соберись, хорошо? И ответь ему правду. — Только один, Томми. Это всегда был лишь он. Придвигается ближе (кажется там, за стеклом, Галли давится жвачкой, но Ньюту плевать) и опускает ладонь на колено парня, ведет вверх, а пальцами другой руки осторожно, но твердо поворачивает его лицо к себе. Смотрит в глаза. И там, за стеклами очков, которыми парень будто отгородился от мира, за изумрудными крапинками в ореховом взоре он считывает и насмешливое удивление, и неверие, и секундное потрясение – мощное, ослепляющее, как вспышка на солнце. — Он? – Томас прочищает горло, неловко пытаясь отодвинуться и беззвучно (так, чтобы до слушателей не донеслись посторонние шорохи и возня) сбросить с себя эти пальцы, что поглаживают скулы, пуская по рукам и шее табун мурашек. – Невероятно. Это сейчас каминг-аут был? Ньют тихо смеется, проезжаясь подушечкой большого пальца по его припухшей губе. — Если бы ты слышал хоть одну песню из моего последнего альбома, таких вопросов бы не возникло. Потому что весь мой альбом и есть этот гребаный каминг-аут, Томми. Чем ты только тут в студии занимаешься, когда ставишь слушателям мои песни? Томас выглядит так, будто задыхается. Как тогда, когда они устроили бег наперегонки в пригороде, и он умудрился обогнать Минхо, а потом долго валялся в высокой траве, баюкая сведенную судорогой ногу. Тогда Ньют смеялся до упада и целовал его веки, жмурящиеся от слепящего солнца, и так сильно гордился своим упорным мальчишкой. Но все еще думал, думал так много: что скажут родители, если узнают? Что скажет Алби – наставник и товарищ с самого детства? Что скажет Бренда – больше, чем сестра, девчонка с огромными живыми глазами, старшая дочка Хорхе – лучшего друга отца, девчонка, что (с одобрения их матерей) уже смотрела как-то особенно и касалась ласково, почти что интимно… — У н-нас… тут зв-вонок на линии. Говорите, вы в эфире, - Томас пытается дышать и не заикаться, он упорно отворачивается, теребит «собачку» замка на своей олимпийке. — Привет! Привет, боже мой! Я правда в эфире?! Томас – ты просто Бог, я слушаю выпуски с тобой каждый день. И Ньют, твои песни – это какая-то бомба, знаешь, просто душевный стриптиз. Спасибо тебе за них! Я, кстати Тереза, но какая разница, правда? — Это мило, Тереза, спасибо, что… Но девчонка не дает договорить, перебивая на полуслове. — А что между вами двумя, ребята? Ведь ты, Томас, наверное, и есть тот самый Томми, о котором поет Ньют? Знаешь, я была на концерте, и он плакал, когда пел это свое: «Ты только вернись, и я зажгу звезды, что будут светить ночью так ярко…» Томас все еще выглядит как человек, которого ударили железным чаном по голове, пока он еще не успел проснуться, а Ньют краснеет так сильно, что кажется то ли свежесваренным раком, то ли неженкой-янки, обгоревшим на жарком тропическом солнце. Но руки он не убирает, одна ладонь поглаживает бледную шею ведущего, вторая – внутреннюю сторону бедра, приближаясь к ширинке. Томас честно старается не реагировать, но хихикает в микрофон как-то очень натянуто. — Тереза, связь исчезает, тебя так плохо слышно. Наверное, помехи на линии. Пока наши техники устраняют проблему, предлагаю вам послушать одну из песен нашего гостя – «Завтра я смогу улыбаться». Оставайтесь с нами… Выдыхает шумно, как фыркающий паровоз, а потом стягивает наушники и щелкает переключателем, вырубая микрофоны в студии. — Ты, блять, совсем ебанулся? О чем ты думал только? Ньют, сука, руки убери… — Что, если я не послушаю? Тот тип с гангстерской рожей за дверью переломает мне все кости или просто вышвырнет прочь? – подцепляет край футболки под кофтой и тянет на себя, оголяя полоску загорелой кожи, трогает кончиками пальцев, а Томас вдруг охает гортанно и шумно. – Он твой парень, этот Галли, да? Потому смотрит на меня волком? — Он так смотрит, потому что ты красивый, как… как… Блять, ты красивый, Ньют, - бормочет мальчишка и тянет его на себя, обхватив гладкий подбородок ладонью. - Песня кончится через полторы минуты. Его губы на вкус, как виноград. Все еще гребаный белый виноград без косточек. — Я знаю. Я люблю тебя, Томми. Я рассказал об этой любви целому миру, как ты хотел… Теперь ты вернешься? В его глазах – тревожных и теплых, как озеро летом после полудня, тревога растекается по радужке, а на виске бьется синяя жилка. Томас дышать может с трудом, а еще песня кончается, и тысячи слушателей ждут ответ на вопрос. Он щелкает кнопкой на последних аккордах и выдыхает прямо в оживший микрофон. — Я тоже люблю тебя, идиот. Мог диск хотя бы прислать?