Спасибо, Томми

Это не он. И это он вместе с тем же. Силы в нем сейчас столько, что может надвое разорвать без усилий. Навалится сверху, оскаливая зубы, испачканные черной кровью. И в глазах полопались капилляры. Не лицо — безобразная маска чудовища. Монстр, что может лишь верещать и тянутся к горлу скрюченными пальцами. Монстр, что ощущает лишь одно — непроходящую ярость и злобу. У него один инстинкт — убивать, он не знает, не помнит друзей и любимых. Только смерть, лишь она... только пальцы, что сжимают чужое беззащитное горло и давят, рвут на ошметки. Это не Ньют, потому что Вспышка им завладела. Отравила, растворила его личность в безумии, превратив в одного из чудовищ, что заполонили планету. Это не Ньют. Это он... Это ведь тот самый Ньют, у которого волосы торчат по утрам в разные стороны, и говорит он чуть хрипло, пока до конца не проснется. У него такие мягкие губы, а еще он так стонет, откидывая голову назад, подставляя всего себя поцелуям, и жмурится, выдыхая короткое, гортанное: "Томми". Это Ньют, это он... просто он... не в себе, и Бренда... она уже на подходе с сывороткой. Бренда успеет. Успеет. Успеет. — Ньют, это я. Слышишь, малыш? Это я... Голос Томаса, как удар, как пощечина, как пара ведер ледяной воды — на голову. Ох, если бы все было так просто. Но вдруг... помогает, потому что взгляд становится осмысленней, фокусируется на Томасе. И Ньют моргает — испуганно, медленно, словно бы просыпаясь. А потом разжимает ладони. — Прости... Томми... прости. В нем столько ужаса и неверия сразу, что Томасу хочет плакать. Впрочем, он уже́ — и давно, просто не замечает, не чувствует, как влага течет и течет по лицу, не понимает, почему почти не видит совсем. Не видит своего мальчика — Ньюта. — Прости... — так ломко, так жалобно... с таким страхом. "Я мог убить тебя, Томми... я мог..." — Ничего, Ньют, Ничего... Ты держись, Ньют. Немного... прошу. Ты держись. — Убей меня, Томми. Пока я не стал... пожалуйста, Томми, пожалуйста. — Нет. У него такие холодные руки. Томас держит, растирая коченеющие ладони. Томас держит руками и держит глазами. "Смотри, смотри на меня постоянно". Томас знает, что счет идет на секунды. Томас думает, он слышит крики приближающихся глэйдеров, Бренды. Томас думает... Томас думает — нет, Ньют, не сейчас. Он видит, как закатываются глаза, он смотрит в страшные белёсые провалы. Он слышит тонкий, нечеловеческий визг, что изрыгает глотка не-Ньюта. — Ньют... Ньют... это я, малыш. Ты держись. Смотри, смотри на меня, я прошу. Немного, совсем чуть-чуть, потерпи... И снова проблески просветления, и снова такая мука во взоре, и плачет, уже не скрываясь. Все держит, так крепко держит вырывающиеся руки, что тянутся то к ножу, то пистолету, то к горлу того, кому ночами шептал жаркое: "Томми". — Прости меня, Томми... что же... И черная кровь бежит по лицу. Самому любимому в мире. Судорога ломает худощавое тело. Так, что почти достает затылком до пяток. Томас держит уже трясущимися, соскальзывающими от усталости и крови руками. Томас держит, он не может допустить, чтобы Ньют... чтобы навредил себе как-то. Вдали взрывается чаще и чаще, и город пылает, высотки рушатся одна за другой. Как карточный домик, в который играющийся ребенок оборонил горящую спичку. Крики, крики все ближе. Он слышит их, узнает. — Пожалуйста, Ньют... потерпи. Только минуту. Бренда падает откуда-то сверху, катится кубарем через голову, соскакивает в тот же миг. Несется, сжимая в ладони заветную колбу. — Убей... я прошу. — Тс-с-с-с... тише, успели. Все хорошо. И громкий щелчок, и еще одна судорога, когда игла находит зараженную вену. — Успели? Он... жив? Я не знаю! Во имя всего... я не знаю.... — Он дышит. — Тише, тише, Томас, ты справился, ты молодец, хорошо. Слышишь, уже не хрипит, и вены бледнеют. Вы справились оба. Слезы бегут и бегут по лицу, смешиваются с копотью, с кровью. — С-спас-сиб-бо, Томми. — Молчи... просто... тише. Лежи. На руки, как ребенка. Бережно, ближе. Живой, малыш, ты живой. Я ведь почти тебя потерял. Я почти...