Спасибо, Томми

Пламя от факела в руках Галли дергается и рвется в разные стороны, будто живое. Живое, злое, нетерпеливое. Оно будто пытается сорваться с привязи, вырваться в Глэйд, чтобы спалить здесь все к чертовой матери. Темно-красные отблески огня, лижущего пальцы глэйдера, высвечивают кожу багряным, а еще углубляют тени, делая его похожим на призрака. Он смотрит на Томаса, сжимая факел так крепко, что древко хрустит. Он смотрит на Томаса с каким-то сожалением без привычной язвительной ненависти. И глаза поблескивают, будто ртуть. - Я облажался, салага. Это не должен был быть Чак, понимаешь? Голос глухой, как стон ветра, гуляющего в подземных тоннелях. Шагает вперед и опускает ладонь на сцепленные пальцы Томаса. Его кожа такая ледяная, что хочется отдернуть руку и подуть на нее, согревая дыханием. Он вдруг понимает, что вокруг неестественно-тихо. Слышно лишь, как потрескивает факел и тяжело, с присвистом втягивает воздух в легкие Галли. Остальной лагерь будто вымер, и даже гриверы не оглашают лабиринт протяжным воем, как делают каждую ночь. Что-то... что-то неправильно. - Чего ты хочешь, Галли? И... где все? - В безопасности. Все в безопасности, шнурок. Здесь лишь ты и я. Но и ты скоро свалишь подальше. - Я не понимаю. Он правда не понимает, и липкий страх будто склеивает изнутри, мешая нормально дышать и здраво мыслить. А еще этот взгляд... и руки Галли, что больше не пытаются коснуться. И лицо бледное, как будто намазано воском. - Я облажался. Я не должен был пытаться убить тебя, Томас. Это все яд, но я... я не прошу прощения. Я здесь для того, чтобы сказать - береги их. Помоги им попасть домой. Нашим ребятам. И от его рассудительности и заботы ужасно щиплет глаза. Хотя, наверное, во всем виноват дым. Ведь факел начал чадить нестерпимо. Так, что не видно почти ничего. И сразу без перехода Томми вспоминает, как стоял чуть в стороне от этого места, склоняясь над пришедшим раньше времени лифтом. Галли бухтел что-то злобно, сплевывая под ноги, а остальные глэйдеры возбужденно шумели, гадая, что же случилось. Тот лифт и Тереза, что выдохнула имя Томаса перед тем, как отключиться, это стало последней каплей для Галли, объявившему новичку какую-то непонятную вендетту. - Ты никогда не понимал, да? Галли. Улыбается (!). А потом тянется, чтобы потрепать парня по плечу. Томми не успевает и шелохнуться, но измазанные сажей пальцы проходят сквозь него, как туман. И сразу же лицо искажает болезненная гримаса. - О чем ты говоришь? - Я никогда не ненавидел тебя, салага. Наверное, ты пахнешь слишком хорошо для этого места. И у меня крышу срывало, когда ты убегал в лабиринт с Минхо или ворковал с Ньютом, укрывшись за лозами винограда. Я ненавидел себя за то, что не был достаточно хорош для тебя. Это не Галли. Это не может быть он. Ершистый и злой. Тот, кто никогда не обнажит свою слабость. Тот, кто смастерил себе доспехи из ненависти и сарказма, да такие плотные, что не пробить. Это не Галли. Но... что... ПОРОК - это хорошо. И он начинает пятиться, нащупывая заткнутый за пояс нож. Это, блять, сон. Просто сон. Потому что... память возвращается скачком, будто кто-то открыл заслонку, и воспоминания хлынули в голову сносящим с ног потоком. "Томас, отойди, он ужален. ... Это ты, это все ты! ... Лабиринт был нашим домом! ... Томас! ... Чак... Отдай им, Томас, прошу тебя... Отдай им, я уже не смогу... " Горло стягивает удавкой, и вены вспухают на висках от недостатка кислорода. Чак, цепляющийся за его пальцы, и руки по локоть в ярко-алой крови, и веселые кудряшки мальчишки, качнувшиеся в последний раз перед тем, как он замер... Навсегда. И Галли с грудью, пробитой самодельным копьем Минхо, оседает на затоптанный пол. И жизнь утекает из глаз за мгновение... - Я не хотел убивать Чака. Он не хотел, и Томми согласно кивает, все еще продолжая пятиться. - Это должен был быть я. - Это все яд, Томас. Я никогда не хотел причинить тебе вред... Сон просто сон... Силуэт Галли дрожит, плывет, будто он - всего лишь марево, мираж в жаркой пустыне. - Береги их, Томас. Потому что хорошо уже не будет, - улыбается грустно, и на какой-то миг Томасу кажется, будто на лице его блестят слезы. - Галли... Но он исчезает, растворяется, и когда Томаса за шиворот выдергивает из этой псевдо-реальности, он слышит задумчивый голос глэйдера: "Я передам привет Ньюту, салага. Мы с ним увидимся скоро..." * * * Подскакивает, хватаясь за стены, чувствуя, что воздух кончился, его нет, он задыхается. Чьи-то руки трясут его за плечи, и обеспокоенное лицо склоняется над ним, губы шевелятся, но ни слова нельзя разобрать за бешеным ревом мотора и винтов. Когда взгляд фокусируется, он видит этот теплый взгляд и светлые волосы, упрямо лезущие в глаза. Ньют... Ньют, малыш... Рука прижимается к щеке друга, и Томас опускает ресницы, чувствуя тепло кожи под пальцами. - Томми! Ты очнулся, Томми? Надо бежать, зараженные напали... Кивает и садится, подтаскивая Ньюта к себе. Прижимает к груди, чувствуя, как бухает сердце, отскакивая от ребер. Снова и снова. Находит губы губами. - Ты будешь в порядке, Ньют. Я не допущу, чтобы что-то случилось. - Томми, пора... Сейчас, сейчас они побегут. Сейчас уберутся отсюда. Еще секунду вот так. Уткнуться носом в шею, вдохнуть полной грудью. Ты не увидишь его, Ньют... ни одного из них...