Но знаешь...

"Ты знаешь... Вот сейчас, в этот момент, когда ты еле дышишь, сожми твою тонкую шейку хоть немного... Но я не чувствую себя победителем. Не тогда, когда ты лежишь на больничной койке, опутанный проводами и трубками. Твоя кожа очень бледная, на ней сразу же появляются синяки в местах от уколов. Ты стал таким слабым, что даже твое тело предает тебя. Или оно всегда было таким хрупким? Помнишь нашу первую встречу? Не знаю, но вот я ее буду помнить всю свою жизнь. Первое поражение. Ты тогда сказал что-то вроде "Неизвестен исход боя, если бы он не был бы ранен". Теперь я думаю также. Как бы закончился тот бой, если б ты не был вымотан бесконечными скитаниями, отсутствием здорового сна и бесконечным контролированием людей, отнимающим так много сил? Кто знает, кто знает... И сидел бы я сейчас над тобой как курица-наседка, сжимая бледные пальцы. Что это? Слезы? Ты умеешь плакать? Ну надо же. А я всегда был убежден, что бесконечные нечеловеческие опыты лишили тебя этой человеческой особенности еще в детстве. Соленые. Горькие. Странно. Почему именно сейчас, тогда, когда мы ценой неимоверных усилий и усердной подготовки в течение последних пяти лет все-таки вытащили тебя из лап Вендиче, ты мне кажешься таким ... человечным. По сути ребенок же, мой ровесник. Если я правильно помню, тебе еще не исполнилось даже двадцати. Хах. Ты слишком рано повзрослел, Рокудо, тебе так не кажется? Знаешь, тогда, лежа со сломанными костями в больнице, я пытался сквозь пелену ненависти понять тебя. Тсунаёши говорил, что мы похожи. Сейчас мне хочется расхохотаться от его наивной глупости. Похожи? Нисколько! Я себя делал сам - из года в год вытачивал собственный характер и волю, чтобы покойные родители могли гордиться мной. Я сам себя сделал таким, каким был. И также сам ломаю себя, чувствуя, как остатки гордыни, что вопят о том, что ты все еще мой враг, сгорают в багряном пламени. А ты, Рокудо. Интересно, сколько же в тебе осталось от тебя настоящего? Того мальчика, которым ты был в детстве, и который порой проглядывал сквозь ехидный смех и надменные усмешки. Думаю, это не Рокудо Мукуро, который, не достигнув десяти лет, перебил целую мафиозную семью, ринулся нам на помощь, рискуя своей драгоценной шкурой. Нет. Тогда это был тот мальчишка, что решился взять на душу самый страшный грех, лишь бы спасти нескольких детей от бесконечных пыток. Думаю, я понимаю, почему ты убил всех. Останься хоть кто-то из взрослых в живых, они бы нашли любой способ, чтобы избавиться от вас. Вы не заслуживали тогда смерти. И сейчас ты тоже не заслуживаешь ее, хоть так и стремился в ее объятия. Сколько раз останавливалось твое сердце, и сколько раз врачи заставляли его биться насильно? Ты можешь рассмеяться, но в тот момент мое сердце останавливалось вместе с твоим. И снова начинало биться после очередного разряда тока. У тебя даже ожоги остались от такого сильного напряжения... Интересно, а ты помнишь, как крепко я держал тебя, прижимая к себе, когда мы, нарушая все ПДД, мчались в больницу? Ты что-то бормотал, сжимал слабыми пальцами мою местами драную рубашку. И улыбался. Твои глаза слезились от яркого света, тебя колотила сильная дрожь от холода и шока, ведь мы тебя рывком вытащили из медикаментозной комы, в которой ты находился все это время в огромном чане с водой. Помню, как Реборн с помощью Леона, создал огромный махровый плед и накрыл нас обоих. Мне не было холодно, но меня колотила такая же сильная дрожь, как и тебя. Все нервы мне вытрепал, зараза. Смешно, наверно, как я уговаривал тебя сделать малейший вздох, даже несмотря на то, что тебе было больно. Тебе была положена в твоем состоянии кислородная маска, но в полевых условиях в твоем распоряжении был только я. Человек, наверное, очень жестокий на тот момент для тебя, который ругался, кричал, обзывал тебя всякими гадостями, лишь бы ты, пусть и на зло мне, продолжал дышать. Надеюсь, ты не поймешь, что я тогда был на адреналине, и слова из моего рта имели ровно противоположное значение. Кто бы мог подумать. Рокудо, я третий день уже не сплю из-за тебя, потому что боюсь, что когда открою глаза, то твои пальцы из холодных, станут ледяными. Глупо, но я верю, что пока смотрю на тебя, пока шепчу весь этот бред, ты дышишь. Живешь. Ничего страшного, что я не сплю. Ты только дыши. Отоспаться я смогу тогда, когда ты привычно хихикнешь и как всегда пошлешь меня на все четыре стороны. Ты даже Хиберду понравился. Вон как трется о твою щеку теплым боком, видимо, тоже переживает. А плакать больше не надо. Этот мир не стоит этого. Знаешь, а оказывается, я никогда не видел твою улыбку. Живую, настоящую... Хотел бы я на нее посмотреть..." Тихий шепот пробивался в сознание, словно ниточка, что вела его... куда? Да не важно. Просто вела. Как путевая звезда, что не давала потеряться в ночи. В глаза били лучи рассвета. Они мягко припекали лицо и шаловливыми зайчиками блестели на губах и темных волосах, окрашивая белоснежное больничное белье невероятными красками. Странно. Несмотря на то, что голос давно затих, ему не было страшно. Потому что даже сквозь сон он чувствовал тепло руки, что бережно сжимала его ладонь. Он помнит моменты боли, когда сердце уставало биться, но он упрямо хватался за жизнь только потому, что Голос не позволял ему уйти. И теперь, когда он очнулся, ему немного страшно. Он помнит этого человека, помнит, как украдкой наблюдал за ним ночью. Как пил его дыхание, как тихонько перебирал его волосы. И ни звука. Потому что этого парня будит даже упавший лепесток... Пальцы немного подрагивают от слабости, но упрямо ложатся на черноволосую макушку, легко перебирая немного колющиеся прядки. Тихий смешок. Ну точно ёжик. Но почему-то мягкий и какой-то домашний, хотя Мукуро сомневается, что ему достоверно известно понятие дом. Через пять секунд Кёя почувствует сквозь сон, что кто-то гладит его по голове. Через четыре секунды он резко распахнет глаза, не в силах поверить. Три. Две. Одна... Резкий рывок, он крепко прижимает к себе исхудавшее слабое тело, ведет ладонью по тощей спине, невольно ощущая каждый выпирающий позвонок. Счастливо вздыхает, дарит промозгшему и потерявшемуся человеку долгожданное тепло. Вздрагивает от теплых капель, упавших на плечо. Ничего не говорит, только крепче вдавливает в себя, словно хочет растворить, чтобы больше не переживать за этого придурка, чтобы не грызть костяшки пальцев от отчаяния. Чтобы, наконец, защитить такого глупого взрослого. Тихий всхлип словно прорывает тишину. Он плачет и в правду как ребенок. Со вздохами, какими-то подвываниями и до синяков сжимая его плечи. И долго не затихает. Только потом, отстранив это чудо от себя, немного грубовато вытирает рукавом соленую влагу с лица, от чего кожа немного краснеет. -Не бросай меня больше. -Это мои слова, тебе так не кажется? -Заткнись. -Не брошу. -То-то же. Зашедшие проверить иллюзиониста юные мафиози замерли на пороге, узрев картину мирно спящих двух молодых людей. И во время наблюдения за тем, как Хибари бережно, но собственнически прижимает Мукуро к себе даже во сне, все невольно задались вопросом, а как, собственно, Рокудо умудрился приучить свирепейшего хищника Вонголы. Да уж, ребятки... Кто кого еще приручил...