Хан

Тьма надвигается на степь. Торин стоит, глядя в плавящуюся дугу горизонта и чувствует ее, чует эту тьму. Он знает: она совсем рядом… Мерещится фырканье коней под несметными, закованными в латы полками противника… Слышен кольчужный звон и уже блестят под беспощадным белым солнцем ощетинившиеся пики, пронзающие бирюзу неба. Гулко, по-бычьи ревет земля под копытами вражьего табуна… И волна, несущаяся, заполняющая простор необъятной степи волна вот-вот накроет все. В Эреборском дворце готовятся к обороне - стоять до последнего, но хан знает, сколь призрачна надежда одержать эту победу: крестоносцы слишком сильны – вряд ли горстка кочевников с гор, что, вероятно, сейчас уже на пути к праотцам, и его, Торина, малое войско, способны выдержать такой натиск. Он вглядывается в бескрайние равнины. Мысли уносят его в прошлое. Путь к этому пределу - чего он стоил народу его? Сколько времени, сил и жизней было отдано, чтобы перебраться через Кавказ, добраться до Малой Азии и прогнать греков с этих земель. «Родных земель» - про себя повторяет Торин. Дед его, Трор, пришел в эти края намного раньше, основав здесь Эреборское ханство. Ханство, которое практически стерли с лица земли греки, прогнав огузский народ. И вот теперь, после того как Торину удалось вернуть то, что принадлежит ему по праву, их вновь хотят лишить дома и земель - на этот раз проклятые крестоносцы. Подул сухой ветер, швырнул в лицо пригоршню пыли… - Они уже здесь, - слышится голос Даина, пришедшего к нему на помощь с южных земель. «Даин… Ты всегда приходишь вовремя…» Торин щурится, приглядываясь. В самом деле: вдалеке виднеется темное облако, над которым возвышается, сверкая в лучах солнца, огромный крест. Торин усмехается – за спиной его верные вояки переговариваются. И племянники – юные наследники. Как же будоражит их грядущий бой. Они уже ощущают азарт от предстоящей битвы, кровь кипит в их жилах, им не терпится схлестнуться с противником, показать им, что тюркский народ не так-то просто одолеть. И все же в глубине души Торина не покидает тревога, и все, о чем он может молить Аллаха, - чтобы он сохранил жизнь его близким, его родным. Торину вспоминается Трандуил, его верный наложник, что остался во дворце. Трандуил… сколь сладко повторять это имя… Каждый раз, словно мед растекается по небу… Поговаривают, что он наследный принц далекого королевства, который добровольно сдался в плен к огузам, испугавшись за свою жизнь. Ложь! Гнусная ложь! Торин знает: его возлюбленный не трус, напротив, храбрости его могли бы позавидовать и неверные. Он вспоминает, как в первый же день плена, Трандуил выкупил жизни своих детей - Леголаса и Тауриэль, предложив себя в качестве оплаты. Как снял все знаки отличия своего неведомого рода. Как дал надеть тонкие цепи и увести себя… Как стоял он покорно, а евнухи одобрительно причмокивали, ощупывая и разглядывая эту новую забаву хозяина. Как смотрел Торин, сквозь тонкий шелковый полог, как рабы его, раздев Трандуила, натирали и умасливали упругое белое тело, мраморный живот, сильную, оленью шею. Как главный евнух, примостившись между длинных, точеных, согнутых ног, готовил наложника предстать перед хозяином. А тот смиренно лежал, сомкнув длинные ресницы. И терпел. Торин не мог отвести глаз от этого зрелища… Покорность. Он вспомнил, как стоял пленник пред ним, опустив взор, когда упала с бедер узорная пестрая повязка, оставшись в одних браслетах. Как наслаждался Торин этой покорностью. Вначале… Все это было вначале. Пока повиновение не начало его злить. Как Торин ловил себя на мысли, что ему надо от своего наложника большего. Его глаза. Глаза, подобные изумрудам. Ему нужно было, чтобы они смотрели на него…. Сколько раз он требовал у коленопреклоненного или же распятого на необъятном ханском ложе Трандуила взглянуть на него. - Смотри на меня! – вздергивал рукоятью шелковой плети упрямый, гладкий, лишенный волос, как у женщины, подбородок наложника. И тот поднимал глаза, в которых не было страха, ничего не было, словно и не был он здесь. Смиренно, послушно, покорно. Опять покорно… Но то мгновение, тот весенний день, когда шел он мимо дворцовой половины, отведенной под гарем, хан не забудет никогда. Все изменилось тогда. Трандуил сидел в белых одеждах, пытался читать, изучая новый для себя язык и, вдруг, подняв глаза от книги, бросил на Торина взгляд. Иной взгляд. Словно после долгой холодной весны, зазеленела первая робкая степная трава. Показалось ли хану, что тот улыбнулся уголками губ? И та ночь. Трандуил сам испросил дозволения войти в покои Торина. Попросил музыку. И он танцевал. Танцевал для него. Словно ожившая статуя древнего бога неверных, воплощенная в теле воина, двигался он в неведомом танце, вытягиваясь, подобно барсу. Гибкий, сильный, словно сражался, а не танцевал. Разлетались струящиеся пряди ослепительно-белых волос, обвивая, обнимая блестящий торс. Бренчали браслеты на лодыжках, на тонких запястьях, чеканя ритм этой песни тела. Плескались на стройных бедрах кожаные шнурки завязок. Как непреодолимо завораживала, безудержно, животно, дико манила та сумасшедшая пляска золотых чешуек, что надета была заместо набедренной повязки. Они шлепали по упругим ягодицам, приковывали взгляд Торина к вожделенному, сокровенному, блудливо, бесстыже, выглядывающему из-за этой звенящей драгоценной завесы на паху у Трандуила. И глаза. В своем совращающем языческом танце, он смотрел на Торина. И больше не было покорности, не было смирения. И от этого словно разливалась внутри лава, выжигающая до дыр в коже от рвущегося наружу желания. В ту ночь зеленый плен этих очей навсегда украл у Торина сердце. Торин был покорён, и теперь, невзирая на запрет Корана и осуждение со стороны других племен, он проводит со своим наложником дни и ночи. И порой ночь застает их за умной беседой, ибо хан нашел в своем пленнике мудрого собеседника тоже. Топот копыт прерывает мысли, что уносили его под свод дворца к тому, кто столь дорог был сейчас душе. Гонец-крестоносец явился предложить мирно оставить город, сдать без боя. Один рывок тетивы в руке Торина и - оперенье стрелы торчит из горла посланца. Слышится за спиной рев войска, отражаясь эхом от каменных стен, и Торин выхватывает клинок из ножен, бросаясь вперед, во главе армии в свой последний, неистовый, беспощадный бой… *** "Мы ничего не смогли сделать", - разводят руками лекари столь бесстрастно, словно вовсе не их повелитель только что окончил свой земной путь. Так, будто бы не зависела судьба их земель всего лишь от нескольких оставшихся в живых воинах, что до последнего вздоха бились у стен крепости. Трандуил жестом прогоняет их, а сам падает на колени на холодную, мокрую траву, рядом с бездыханным телом своего хана, своего возлюбленного. Отныне он свободен, но как горька цена… В груди Торина зияет страшная рана, а богатые меха забрызганы кровью. Глаза, в которых остался последний осколок солнца, застывшие, устремлены в небо. В последний раз губы Трандуила касаются мертвенного рта своего бывшего повелителя. Повелителя сердца. Склонившись, шепчет Трандуил слова, что предназначены лишь одному, тому, кто должен был слышать их. Тому, чьи веки он сейчас закрывает навсегда своей ладонью. Его втащили полуживые Фили и Кили. Но лишь успели они занести тело хана за ворота крепости, копье вражье настигло и их. Рядом плачет маленькая Тауриэль, оставшаяся в ханстве вместе с отцом. Она сжимает в руках камень, подаренный ей Кили перед боем, и не верит, не хочет верить, что ее любимого больше нет. "Все кончено", - предательская лживая мысль, словно кобра, ползет в душу, жалит, отравляет разум Трандуила и горло перехватывает от ужаса и стыда. «Как смеет он говорить, что все кончено, если битва еще продолжается? Как же ты жалок! Как ничтожен ты, бывший когда-то воином! Как осмеливаются все опускать руки, если Торин, твой Торин отдал жизнь за их народ, их земли? И за тебя. За тебя самого». - Повелитель, - слышится голос старого советника, Балина, и Трандуил сжимает руку Торина, словно не желая отпускать его ни на минуту, даже для того, чтобы позволить советнику попрощаться с ханом. Но не к Торину обращается Балин. Склонив голову, он подходит к Трандуилу и, протягивая ему свиток, говорит: - Наш покойный хан Торин повелел передать власть вам, Повелитель, в случае, если погибнет в сражении. Трандуил не вчитывается в текст грамоты, он только смотрит на ханскую печать - печать Торина, и, крепко стиснув руку своего любимого в последнем пожатии, поднимается с колен. - Созови всех, кто способен держать оружие: евнухов, детей, женщин. Мы защитим Эребор. И пусть кровь наших врагов смоет пролитую кровь рода Дьюрина! Я поведу их в бой! За все, что было дорого Торину! За все, что дорого мне...