Иллюзия повторений

Гэри возвращается домой. В доме по-привычному темно и тихо, и он старается быстрее щелкать выключателями, пока весь дом наконец не станет настолько ярким, что создается ощущение, будто за окнами день. Но улица тонет в позднем вечере одиноко искрящихся окон в чужих домах и возвращающихся с работы людей. Гэри один из них. Первым, что он делает, это не снимает со своих уставших, ссутулившихся плеч, пиджак, не расслабляет виндзорский узел на шее и не расстёгивает первые пуговицы на рубашке. Нет, Гэри просто идёт на кухню и наливает джин на четверть стакана. Опрокидывает в себя все махом, и наливает ещё, пока наконец в желудке не начинает полностью разгораться пожар, а в голове не становится хоть немного просторно. Только потом, наконец, проходит в гостиную и аккуратно вешает пиджак на спинку кресла, лишь от скуки разглаживая и стирая пальцами несуществующие складки и разводы грязи. Ведь сегодня все прошло вполне спокойно. Он взломал систему мистера Гимта, отослав данные Мерлину, и всего-то прострелил паре телохранителей коленные чашечки. Если бы почти не проебанное прошлое задание, его бы даже не заставили идти на официально-снобовую встречу и не отвлекать от себя подозрений, почти все оставшееся время клея неприглядную даму лет под тридцать в отвратительно шедшем ей зеленом ситцевом платье. Отплатив Мерлину обратной монетой — неотформатированными данными, — юноша без зазрения совести исчез, не попрощавшись ни с мистером Гимтом, ни даже с дамой. Гарри бы не одобрил. Сегодня его тянет на Фрэнка Синатру, и это почти доводит Гэри до усмешки. Он аккуратно ставит иглу на поверхность пластинки, и идёт к креслу, попутно ставя неоднократно початую бутылку на кофейных столик. Сдирает, нежели снимает, галстук, и вдыхает полной грудью. В доме пахнет вечной чистотой и правильностью. До прихода сюда он ни разу не слушал винил, не понимал вкуса джина и умел завязывать только «лёгкий узел». Теперь он наизусть знает весь арсенал чужих пластинок, помнит все занычки со спиртным, и даже их многолетнюю хронологию, а также завязывает любой галстук без чьей-либо помощи, где даже Принц Альберт даётся ему под руку. У Синатры хриплый, глубокий голос, с чёткими расстановками между словами, но Гэри думает, что когда-то слышал голос лучше, в котором хриплость была интимнее, глубина чувственнее, а чёткость звуков отточеннее. И этот голос звал его по имени. Гэри опускается в кресло, откинувшись корпусом назад, и смотрит сквозь окно, — на мелькающие огни машин, на безлюдные, влажных улиц, на чистоту богатенького, но тихого района. Скорее всего, наставник специально выбрал это место, подальше от знакомых, любопытных глаз и часто сменяющихся лиц. Его собственное отражение в стекле выглядит чужим, словно состарившимся на добрых пять лет, с помятой безэмоциональностью и синеющей кожей под глазами. Гэри опрокидывает в себя ещё один стакан и встает за припрятанной пачкой «Лаки Страйк» в отполированной комоде. Он нашёл ее в день первой генеральной уборки, которую заставила сделать Роксана. Время, о котором не хочется вспоминать; сломанная мебель, боль, нескончаемые, безвкусные литры алкоголя и потерянность, — месяц с прошедшего на Юго-Востоке, штат Кентукки. Гэри оставил пачку именно для таких дней; когда зеркало говорит, что пора, а сердце не говорит ничего. Анвин никогда не думал, что чужая сигарета, дым которой сливается со вкусом чужого алкоголя во рту, могут спасти от самоубийства. В пачке остаётся всего два патрона и слишком мало времени. Дым разъедает лёгкие, но очищает ребра от пустоты, а значит физическое насилие над собой парадоксально, но спасает жизнь. Гэри думает, что, может быть, стоило остаться с матерью и сестрой. Может быть, ему было бы легче справляться с этим, когда рядом есть человек, понимающий потерю своей любви. Может быть, Мишель наконец отпустила бы все грехи человеку, которого полюбил её сын. Но это ночное, бесполезное и мечтательное, просто потому, что Анвин достоин иногда дать себе слабину один на один в этом пустом доме. И потому что знает, — мать не выдержит его таким, сломленным и умирающим, с бессонными от совести и кошмаров ночами и дрожащими от спиртного руками. И Гэри отпускает от себя это. Втягивая через фильтр дым, юноша представляет, какими на ощупь могли бы быть губы Харта. И вправду ли он целовался так, насколько выглядел. Что он делает после секса; закуривает, лежит молча в обнимку или сразу засыпает. Будит ли словами или прикосновениями. У Эггзи ком в горле. Он выпивает ещё, но это не помогает. Он начинает хлестать из горла, как в размытом прошлом, но внутри груди холодно и глотку скребет. — Как ты посмел, твою мать, оставить меня. Он кричит, срывая эту жёсткость внутри себя, соскребая боль, вынимая окровавленными руками из груди тоску и растерянность. Он блюет криками, разбивая стакан о каминную полку: — Ты хотел, чтобы я защитил мир? Только, блядь, какой мне мир без тебя?! Встаёт с кресла, пугающе скованно, от вспыльчивости, и вырывает пластину из зубцов аппарата, ломая винил в один щелчок и отбрасывая к остаткам разбитого стакана. Он понимает, что это снова находит на него. Держит себя в руках, впиваясь ногтями в мозолистую кожу ладони, и пытается не задыхаться от ярости; отражение в стекле покрывается озлобленными, багровыми пятнами на скулах и шее, Гэри видит свои острые, взметнувшиеся к переносице брови, ожесточенные очертания носа и челюсти. — Мальчик мой, и не учили тебя беречь чужие вещи? Спину сковывает страхом и Эггзи орёт, не поворачиваясь: — Заткнись! Он кидает позади себя, не целясь и не смотря на отображающее задний вид стекло, бутылку, потому что пора бросать пить. Он сходит с ума предсказуемо и отвратительно. — Как некрасиво, Эггзи. Разве это говорят джентльмены при встрече? — Пошёл нахуй из моей головы! Эггзи боится поворачиваться назад. Его колотит паническая дрожь изнутри. Когда юноша слышит шаги сзади, то достаёт пистолет из кобуры и все же смотрит на мужчину, прицеливаясь в самый висок. Дуло холодит кожу, и металл смачивается стекающим по лбу потом. — Дорогой мой, прекрати превращать мой приход в фарс. На лбу самого Гарри нет ни единого намёка на пулевое ранение. Не единой зацепки, которая сказала бы, что для этого человека прошло не только четыре года, но и, наверняка, пару лет комы. К примеру, кома Эггзи не кончалась никогда. — Я говорю ещё раз, съеби из моей головы. Гарри ухмыляется, но смотрит с той теплотой, когда в кедровых радужках топятся искры гордости и нежности. Эггзи от этого становится ещё больнее. Когда Харт подходит ближе, юноша отступает на два шага и, упираясь бедром в столешницу, чертыхается под нос. Гарри разочарованно вздыхает, а потом раскрывает руки для объятий и говорит: — Давай же, мой мальчик. Прекрати безумствовать и позволь мне наконец обнять тебя. У Эггзи руки опускаются от той глубины, которая льётся в чужом голосе. Он пытается сказать что-то, но только закусывает щеку изнутри, чтобы не зарыдать. Кривит лицо, держа истерику внутри и стреляет Гарри в грудь. Он не может в голову, просто не может. Пуля, с громким заходом в древесину, застревает в стене напротив. Когда Гарри подходит ещё ближе, с мягкостью пружиня на пятках, Анвин выстреливает ещё два раза, но только раскалывает декоративную вазу и портит настенную картину. — И как мы потом будем это убирать, скажи мне на милость, Эггзи? Парень не дышит, не чувствует сердца и своего тела. Прилипший к небу язык сухой, словно наждачка, и от этого не легче. Внутри него безвыходность; бездна, которая исключает все, что впитывала внутри него жизнь за все годы. И он вновь наводит курок на висок. — А как же твоя мама, Гэри? Ты думаешь, Дейзи сможет принять то, что её дорогой брат застрелился? Тебе не стыдно, мой мальчик? Мальчика прорывает. С болезненным стоном он зажмуривает глаза, из которых вырываются крупные слезы. С каждым вздохом словно потрошат не только горло, но и остальное тело, дрожащее и слабое. И когда его плеча касаются чужие пальцы, комкая белую ткань рубашки, Эггзи выстреливает себе в голову. Ему снится, что его хоронят рядом с могилой настоящего Гарри Харта, и цветы оставляют те же, что приносили и на соседнюю могилу. Что в этот день погода сырая, но не дождливая, а люди продолжают жить своей жизнью, не тронутые смертью ещё одного секретного агента. Его будят в темноте мягкие поглаживания по спине и девственные поцелуи в плечо. То самое плечо. Эггзи сонно говорит, ворочая тяжёлым языком: — Откуда ты узнал, гребаный медиум? — Ты перестаёшь дышать в такие моменты. И твоё плечо дергалось чаще, чем остальное тело, — почти с иронией, тихо и так же сонно. В сумраке комнаты Гарри ещё раз целует его, разомлевшего и расслабленного, приятно останавливаясь горячими со сна губами на шее. Эггзи громко выдыхает, с усладой пододвигаясь ближе к мужчине, кутаясь в одеяло и чужие, греющие ободом руки. Он разворачивается в них, и касается бледными в свете ночного города руками до взъерошенной челки Харта: — Можно? — Конечно. Под собственным губами кожа шрама на виске нежная и ребристая. Внутри полностью становится спокойно. Они нежатся в ласках друг друга, как животные, бездумно и с самоотдачей. Эггзи почти не видит лица Гарри и ухмыляется в мокрый, спонтанный на деле поцелуй: — В следующий раз моя очередь. Все, что им остаётся теперь — смеяться над смертью и успокаивать друг друга после. Гарри подминает юношу под себя теснее и закусывает чужой шальной язык, однако продолжает с трепетом гладить светлые волосы на затылке. Они еле прекращают кошачьи ласки, чтобы не заснуть, дыша в рот друг друга, и вместо пожелания доброй ночи укрываются одеялом до самого подбородка. К счастью, в собрании виниловых пластинок у Гарри Харта нет Синатры.