Лёд и пламень

      Он сидит на стуле в центре зала суда, скованный incarcero по рукам и ногам. Его волосы растрёпаны, кожа болезненно бледна, под глазами залегли глубокие тени. Он выглядит как без пяти минут приговорённый к смерти — или же к бесконечному беспамятству, способному превратить кого угодно в бледную тень самого себя, что порой страшнее, чем сама смерть. Он кажется несгибаемым даже в плену незримых пут: сидит прямо и не выдаёт чувств, которые, — это неосознанно ощущает каждый, кто находится здесь, — бушуют внутри него, разрывая грудную клетку. На первый взгляд, он неплохо держится... если не смотреть ему в глаза — полные отчаяния того, кто лишился много более ценного для него, чем свобода.       Мы входим в зал суда за десять минут до начала заседания. Я держу мужа под руку и стараюсь не смотреть туда, где сидит он. Где наши взгляды неизбежно столкнулись бы, поставив под угрозу и мрачную торжественность грядущего действа, и нерушимость данных обещаний. Впрочем, я, так или иначе, не нахожу в себе ни сил, ни решимости для этого. Я не знаю наверняка, что ждёт его, но моя казнь вершится здесь и сейчас, не предваряемая ни судом, ни следствием. Я выношу себе приговор за приговором. Я презираю себя за трусость и слабость. Мне хочется подать ему знак, понятный только нам двоим. Хочется подарить ему взгляд, способный согреть его в последние часы ускользающей свободы. Но всё, что я делаю, — играю свою роль: держу осанку, не теряю лица, не говорю лишнего.       Не смотрю на него.       Я чувствую, как сердце бьётся в груди и рвётся на волю, словно птица в клетке, ещё недавно порхавшая в небесах. Как неистово пылают щёки и как шумит в ушах кровь, будто бы разом вскипев. Муж то и дело косится в мою сторону, поджимает губы, но не говорит ни слова. Я делаю вид, что не замечаю этого.       Наконец, мы завершаем путь и занимаем отведённые для нас места на трибуне. Теперь он прямо перед нами, и у меня есть выбор: смотреть ему в глаза (я кожей чувствую его взгляд, словно оживший с моим приходом) или постыдно отвернуться. Последнее могут истолковать не в мою пользу, но я по-прежнему боюсь. Того, что произойдёт с ним, как только он поймёт, что моё безразличие — лишь видимость. Того, что не смогу сдержать слёз и это увидят. Тем временем муж впивается в него взглядом льдистых глаз, пронзающим насквозь, словно клинок:       — Ты только посмотри, — обращается он ко мне, и я вздрагиваю. — Как же он... жалок, надломлен. Да он ведь отчаялся... боится. И это — один из самых преданных последователей Тёмного Лорда?       Мне претят его насмешливый тон, провокация, которую он намеренно выстраивает из обычной формальности, стремление вывести меня на эмоции. Он знает: это не так уж и сложно, и от этого я лишь сильнее трепещу. Меня накрывает острое желание исчезнуть — только бы не видеть его надменного лица, не слышать его колких фраз. Я пытаюсь отрешиться, укрыться в собственных мыслях, но мои жалкие попытки сбежать от реальности тщетны. Мне не остаётся ничего другого, кроме как ответить ему, — всё что угодно, только бы не вызвать его подозрений.       — Тебе стоило бы говорить тише, дорогой. Нас могут услышать, — отзываюсь я едва слышно, стремясь привлечь к себе как можно меньше внимания.       — Все здесь слишком поглощены предстоящим зрелищем. Никто и не подумает прислушиваться к моим словам в этом гуле.       Теперь муж смотрит на меня, словно выискивая мельчайшие перемены в моём лице, — любой повод сорвать с меня маску спокойствия. Я замираю, не зная, чего ждать, но напрасно — он лишь потешается надо мной и вряд ли намерен устраивать скандал у всех на глазах. Не проходит и пары секунд, как, оставив попытки изобличить мои чувства, он вновь устремляет внимание к центру зала.       — Но ты... Ты опустила глаза и не смеешь смотреть на него. Отчего? Он противен тебе? — Не сводя взгляда с подсудимого, он склоняется головой к моей голове. — Ну же, скажи, что ты чувствуешь? Поделись со мной... Омерзение? Или, может, боль? Тебе больно и страшно при одной только мысли о том, во что мог превратиться твой...       — Прекрати, прошу тебя, — прерываю я его, силясь подавить дрожь в голосе.       — Я хочу, чтобы ты посмотрела на него. Сейчас, — требует муж, мстя мне за попытку противостоять ему. — Это будет весьма кстати, ведь он не отрывает от тебя взгляда.       Сердце моё сжимается от одной только мысли о том, чтобы поднять глаза, но мой отказ станет моим же признанием, и я подчиняюсь.       Наши взгляды встречаются. Мой — полный бессмысленной боли и горького сожаления. И взгляд Барти — горящий последней отчаянной мольбой, но вместе с тем исполненный грустной нежности. На мгновение мне даже кажется, что он улыбается.       — Прости, — шепчу я одними губами.       — Нарцисса, — одними губами отвечает мне он.       Муж больно сжимает мою руку в своей:       — Ты всё ещё моя жена, — напоминает мне он, ничем не выдавая своего возмущения. — Будь добра вести себя подобающе.       Я не могу промолвить ни слова, мою гортань сковывает судорогой.       — Покажи, что он тебе противен, — продолжает муж, сжимая мою ладонь так, что хрустят фаланги пальцев.       — Люциус, прошу тебя, — молю я.       — Сделай вид, что тебе противно на него смотреть. Сейчас же. Я хочу, чтобы он увидел.       Всё это словно доставляет ему удовольствие.       Слёзы проливаются у меня из глаз и текут по щекам, грудь вздрагивает от сдерживаемых рыданий. Лицо Барти искажают испуг и непонимание того, что происходит между мной и Люциусом. Совершенно спокойный до этого, теперь он мечется и ловит мой взгляд.       — Нарцисса! — зовёт он.       Несколько человек оборачиваются в мою сторону, многие начинают переговариваться сдавленным шёпотом. Муж ждёт от меня реакции, по-прежнему не отпуская моей руки.       Я вновь смотрю на Барти, недолго колеблюсь, изображаю гримасу показного омерзения и отворачиваюсь.       — Нарцисса! — Я слышу его душераздирающий крик.       Мне становится дурно. Зал суда, самодовольный профиль мужа, лица других, мечущие в меня въедливые взгляды, — всё плывёт перед глазами от слёз. В одночасье весь свет мира меркнет для меня. «Не верь мне, Барти, — думаю я. — Не верь...»‎.       Муж удовлетворённо смотрит в центр зала, утратив ко мне всякий интерес.       — Мне стоит вернуться домой, — говорю я. — Мне нехорошо.       — Ты прекрасно выглядишь, — отвечает он и сквозь зубы приказывает мне: — Улыбайся.       Я нервно улыбаюсь ему, а он целует мне руку в ответ.       Всё кончено. Я порвала последнюю нить, связующую нас с Барти, раз и навсегда.       Горячая слеза бежит по моей щеке. Я незаметно убираю её уголком платка и смотрю на него. Он сидит неподвижно, уронив голову на грудь.       Он больше не смотрит на меня.