Macabre

Единственный, помимо L, у кого не возникает пресловутого-дежавю при появлении Бейонда, это A. Единственный, помимо L, не делающий инстинктивный шаг в сторону от Бейонда, это А. Единственный, помимо L, кто смотрит на Бейонда без скрытого под трепещущей радужкой страха, это А. L не может позволить себе отпустить постоянное мысленное напряжение, по крайней мере, пока он не набирается достаточно самостоятельности в собственных глазах. В фокусе его создания замкнутым потоком сквозят-летят цепи мыслей. Расхлябанно вилять своим интеллектуальным потенциалом, отвлекаясь на посторонних, — даже если те точь-в-точь повторяют твои телодвижения, — безрассудно. Поэтому L никогда не испытывает неловкости в присутствии B. Ему некогда. L дискомфортно в любом положении кроме как на корточках, с позвоночником, изогнутым ломаным вопросительным знаком. Он считает, что едва ли смог бы спать в кровати. Когда он встаёт на ноги, мир вокруг него превращается в сферический. С нелепым шашечным рисунком по всей внутренней искажённой поверхности. И это сковывает тело и разум. L предпочёл бы сидеть прикованным насильно к стулу, чем свободно ходить ногами. Поэтому L никогда не меняет своего местоположения, когда B оказывается близко. Ему комфортно. L медленно моргает своими влажными черносливовыми глазами, вызывающе впалыми и круглыми, и его взгляд кромсает смотрящего на него быстрее и качественнее, чем топор. Любопытство без фальши, лишённое и толики заинтересованности. Апелляция к откровенности без какого-либо намёка на это. Вежливость потного дровосека, воспитанного аристократами. Глаза B обладают неоспоримым мистическим преимуществом, однако, они никак не могут бросить вызов вечно бегающим по строчкам мониторов глазам L. Поэтому L никогда не замирает отрешённо, многократно расчленённый кровавым взглядом Бога Смерти. Ему неведомо. А восхищается B до судорог и конвульсивного дрожания пальцев. Он исступлённо вгрызается зубами со стёртой эмалью в нежные бугорки внутренней стороны губы и рассматривает такие особенные, не L, заусенцы на нарочито неухоженных пальцах, бледные и суховатые мочки ушей, изредка появляющиеся из-под смоляных — не пыльно-чёрных, B, нет! — прядей волос, на глубокие багровые полоски поперёк губ, совсем не похожих на едва заметные розовые выемки на L-овских губах. Он подмечает любое изменение скачкообразного тихого дыхания Бейонда, и то, какую тишину тот предпочитает в данный момент. Потому что для А — L не тот. Когда вы смотрите на L — вы видите образ, натянутый на прямой угол. А уверен сильнее чем в том, что жив, что L — мошенник, присвоивший себе не своё место. Когда А смотрит на B, он видит букву, идеально облегающую острые локти и коленные чашечки. L спокоен и мёртв. Он выстукивает длинными гладкими пальцами по кнопкам клавиатуры, изредка пожирая кусочки бисквита. B спокоен и безумен. Он раз за разом заставляет себя ловить свой взгляд в зеркале и выдерживать его столько, сколько это возможно, пока не начинают лопаться сосуды высыхающих глаз. L шустро ёрзает и почёсывает затёкшее бедро, карябая его ногтями через мятую джинсовую ткань. B плавно переступает с ноги на ногу, не прерывая зрительного контакта с тем, кто скоро переродится в нечто прекрасное, богоподобное, гипнотизирует отражающую поверхность, и А невольно сравнивает его с артериальной кровью, которую сложно остановить.  — Ты ненавидишь его, правда? .. — монотонный мягкий голос, грудной, подрёберный, сковывает и перехватывает пульс. Прежде чем подобрать оборвавшееся в живот сердце, А должен ответить то, что B хочет услышать.  — Да… — выдох. Вдох. Выдох. Кислородное голодание неизбежно. B никогда не касается А руками. Ему совершенно не обязательно даже сокращать дистанцию в несколько метров, чтобы держать трепыхающееся сознание А в кулаке. B скучает по экспериментам. Он всегда был падок на разного рода синтезы, правда, по большей части, вымышленного воплощения. Общество брезгливо морщит нос при слове «насилие» или «убийство». Впрочем, оно ничего не имеет против самоубийств. Самоубийства неплохо поднимают настроение, особенно, с утренним эспрессо. Бейонд пытается предположить, любит ли L эспрессо, и это злит его: никакой уверенности. Вполне может статься, что L не видит разницы между эспрессо и американо. Бейонд хочет знать наверняка, но это невозможно: Бейонд не различает эспрессо и американо. С другой стороны, опыт представляет практическую ценность почти всегда, а в данном случае — ценность приравнивается к источнику мудрости, испив из которого, потерпеть поражение уже невозможно. Бейонд не может упустить такой возможности. А близко, А трещит по швам, А безоружен. А наслаждается своим вожделением. B выдёргивает его взглядом из кресла и похрустывает шейными позвонками, подманивая ещё ближе, на всякий случай. А шумно глотает слюну и истекает потом в комнате с почти отрицательной температурой. Он знает, что удар будет смертельным. Он безнадёжно мечтателен и мазохистичен. Он фантазирует так же бурно и ослепительно, как и мастурбирует, и Бейонд знает всё это, потому что А разворачивает грудную клетку как книгу, поставляя строки самовольно, нахально и вызывающе. В попытке быть «тем, кто не L». Тем-кто-присвоил-себе-эту-чёртову-букву. Пожирателем кремовых тортов и людских тайн. Тем-кто-занимает-Бейонда-Бёздея. Бейонда это смешит и бесит одновременно. Смешит всё-таки больше. Общество порицает насилие, но истекает слюнями восхищения, лицезрея раздробленные об асфальт черепа в растекающихся лужицах крови. Бейонд думает, пойдёт ли А без эспрессо, или L и тут хладнокровно запихнёт себе в глотку порцию глюкозы, анализируя очередное изнасилование дочери посла Соединённых Штатов Америки? Он, B, запихнул бы. Но обстоятельства вынуждают перечить собственному желанию провести эксперимент в более подходящий момент.  — Почему ты ненавидишь его? .. — достаточно смягчить тон полушёпота ещё сильнее, выделить и приподнять священное местоимение над остальными словами, чтобы А мученически шевельнул пальцами ног. Ноги в ботинках, но разве А не настаивал на прочтении себя от корки до корки? А думает только о том, что он, в отличие от мерзкого горбуна с остатками клубничного джема на подбородке, способен принести пользу L, настоящему L! Его выбрали миссионером, и он должен выполнить свой долг, потому что это приведёт B к цели. А, конечно, выбрал бы другой способ устранения лже-L, способ, при котором он имел бы возможность и дальше жить и быть полезным истинному L… Бейонд улыбается по-доброму, краешками потрескавшихся губ, когда А опускается на колени и несомненно представляет мой вариант разрешения проблемы — вариант с идеально отточенным лезвием, пронзающим кадык L насквозь, сзади или спереди — неважно. Но спереди было бы лучше, разумеется.  — Ты же знаешь, — Бейонд тянет каждый слог, собственный голос для него сейчас как музыка, — что я никогда не допустил бы подобного исхода? .. Фигура на полу скукоживается сильнее. Это убийство с приставкой «само». Никаких проблем. У А считанные минуты. Порок сердца накладывает определённые ограничения, которые он добровольно сбивал в течение достаточно длительного времени. Последняя преграда ломается прямо сейчас, сию минуту. А наблюдает отстранённо и хладнокровно. Мазохист умеет наслаждаться вогнанными под ногти иглами, А чувствует возбуждение от привкуса настигающей смерти на рецепторах языка.  — Потому что он — это потребность? На грани отправной точки обостряется способность язвить, коей А никогда не был наделён. Жалкие попытки царапнуть или хотя бы коснуться. Заранее обречённые на провал. Бейонд довольно ухмыляется и быстро возвращается к зеркалу, около которого минуты всегда замедляют свой бег и сбавляют темп, редкими задыхающимися скачками разбивая обледенелый циферблат. В точности как А в позе эмбриона в далёком углу.  — Потребность? — пауза, растянутая на пару минут, становится болезненно-приятной, в точности как дыхание высохшим горячим ртом, почти онемевшим. — Не-ет. Вожделение… А не понимает, мучается он или наслаждается, когда сердце пропускает последний и самый сложный для себя удар. После чего Бейонд мысленно констатирует, что эспрессо наверняка горчит во рту, и смерть А вполне ничего и без утреннего кофе.