За облаками

Gotta slow up, gotta shake this high Gotta take a minute just to ease my mind Cause if I don't walk, then I get caught out And then I'll be falling all the way down Turn my head and shut my eyes Doesn't even matter if I'm wrong or right Cause if I don't walk, I can't even sit around And I'll be falling all the way down

Сильные порывы ветра били ему в лицо, мешая сделать хотя бы один глубокий вдох. Вытерев выступившие в уголках глаз слезы, Томас дернул одно из креплений на поясе и обернулся назад, давая знак стоявшим позади него. Снова посмотрев вперед, он кинул взгляд наверх, в сторону неба, и заметил большого ястреба, парящего в вышине прямо над ним. На лице появилась улыбка, и Томас распахнул руки — также, как расправившая крылья птица где-то в небе над ним — и шагнул вперед. Ветер ударил в лицо, спутывая волосы, но Томас только еще шире открыл глаза. И пусть держать их открытыми было почти больно — он не мог, не имел права пропустить ни единой секунды этого краткого мгновения полета. Он громко засмеялся, но звук его голоса затерялся где-то в порывах ветра и шуме крови в его собственных ушах. Несколько секунд — и веревка натянулась, удерживая Томаса от встречи с бушующим потоком воды. Всего несколько секунд, но именно в этот краткий миг он ощущал, что живет. — Как тебе? — спросил Минхо, когда Томаса подняли обратно на мост. — Неплохо, — он пригладил взъерошенные волосы, — но на том мосту во Франции повеселее было. — Вечно тебе ничем не угодишь, — Минхо дернул его на себя, отстегивая карабин от пояса. — Вот заставлю тебя сигануть с парашютом в Пещеру Ласточек, тогда и посмотрим. — Я слишком мелкая сошка для таких подвигов, — Томас в притворном испуге расширил глаза. — Но, честно говоря, я бы попробовал. — Может, в следующем году, — Минхо помог ему высвободиться из страховочных поясов. Когда они ехали на машине обратно к небольшому городку, где они сняли номер в каком-то третьесортном мотеле, Томас смотрел в окно, подперев щеку ладонью. В небе парил ястреб — Томас не знал, та же эта птица, что он увидел перед прыжком, но темный парящий силуэт в небе уже во второй раз за сегодняшний день всколыхнул в душе странное чувство, природу которого Томас не мог понять, как ни старался. Кто-то звал их экстремалами, кто-то — больными на голову людьми, которым надоело жить, но Томас знал, что при правильном расположении страховочных ремней ничего не угрожает не только твоей жизни, но и позвоночнику. Честно говоря, он не любил слова вроде «экстрим», потому что они не могут в полной мере передать то, что ты испытываешь, когда с невообразимой скоростью падаешь вниз, навстречу смерти, но в последний момент улыбаешься ей и ловко ускользаешь. Парашютизм, бейсджампинг, роуп-джампинг, скалолазание — все это было знакомо Томасу с подросткового возраста. Быть может, на него повлиял отец, быть может, это была мать, которая с пеленок нравоучала его, и Томасу всегда до зудящих от чесотки ладоней хотелось сделать ей что-нибудь наперекор. А быть может, дело было вовсе не в родителях, а все в том же захватывающем дух чувстве, когда ты летишь куда-то в самую пропасть. В дверях номера их встретила почти зеленая Тереза, которая выглядела еще хуже, чем тогда, когда они ее оставили. На вопросы о ее самочувствии она лишь помахала рукой и упала на кровать лицом в подушку. — Принести тебе чего-нибудь? — Минхо сочувствующе погладил ее по плечу. Тереза в ответ лишь что-то нечленораздельно промычала. Через минуту она перевернулась на спину и вымученно улыбнулась. — Как попрыгали? — Отлично. Жаль, что ты не пошла с нами, — Томас присел в ее ногах. — Мне тоже. Но мне до сих пор кажется, что моя голова сейчас разлетится на куски. Глядя в ее бледное лицо, Томас вспомнил, как впервые встретил Терезу — кажется, тогда она была такой же бледной, если вообще не серой. Три года назад они с Минхо встретили ее на мосту Навахо в Мраморном каньоне — Тереза только что сделала свой первый в жизни прыжок, и сначала Томас подумал, что она была совершенно не в восторге от пережитых впечатлений. Догадки не оправдались — через месяц они вновь наткнулись на Терезу, но уже на другом мосту. Вот только в этот раз она улыбалась так широко, что могла посоревноваться в яркости своей улыбки с солнцем. Через полгода после этого Минхо и Тереза начали встречаться. Услышав эту новость, Томас со всей серьезностью на лице пожелал им счастья и, отсалютировав, прыгнул с вертолета спиной вниз. Все, что он услышал тогда перед прыжком, — смех Терезы и Минхо, которые уже через мгновение последовали за ним. На следующее утро, когда они загружали рюкзаки в багажник машины, чтобы отправиться в родной Лос-Анджелес, Тереза как бы невзначай обронила фразу о том, что накануне ей пришло сообщение с приглашением на вечеринку. — Там соберутся самые крутые ребята, — сказала она, усаживаясь на переднее сидение. Томас забрался назад и подложил под голову небольшую подушку. — Прекрасно. Мы идем? — Странный вопрос, — Томас поймал ехидный взгляд Минхо в зеркале заднего вида. Жизнь уже давно превратилась в череду прыжков и падений, и каждый раз Томас думал, что все, что он может — лишь падать. Порой быстро — так, что картинка смазывается перед глазами, превращаясь в одну большую цветную кляксу, напоминая картины в стиле абстрактного экспрессионизма; порой — невыносимо медленно, и каждая секунда длится половину вечности, и все эти бесконечные моменты вливаются в твою кровь, будто введенные острой иглой прямо в вену на сгибе локтя. Он умел падать, как камень, брошенный с крыши высотного здания, но не мог взлетать к облакам, как птица. В полете Томас видел эликсир бессмертия, и его бесконечные поиски — он был уверен — так и закончатся ничем. Все, что он мог — лишь имитировать полет, но на данном этапе жизни он был доволен и этим. Через несколько дней Минхо с Терезой заехали за ним домой — через час должна была начаться вечеринка, о которой говорила девушка, когда они возвращались в Лос-Анджелес. Подобные тусовки Томас скорее любил, чем нет — так как на них собирались исключительно любители острых ощущений, скучать не приходилось. Даже при том, что Томас частенько терялся в разговоре с ветеранами того или иного вида экстремального спорта, слушать рассказы людей, что успели попробовать в этой жизни если не все, то почти все, было более, чем увлекательно. Себя Томас считал еще ребенком в этой области — и пусть он впервые самостоятельно совершил прыжок с парашютом в пятнадцать лет. Прошло почти десятилетие, но он до сих пор временами чувствовал себя неуклюже в обществе «бывалых». Хозяйка вечеринки была давней знакомой Терезы — та мгновенно исчезла в толпе в поисках подруги, оставляя Минхо и Томаса одних. Людей в гостиной собралось достаточно много, но, по крайней мере, никто не норовил наступить тебе каблуком на ногу. Томас подхватил со стола бутылку пива и сразу же ее открыл, делая большой глоток. Минхо последовал его примеру, и они вместе встали у окна в ожидании Терезы, которая обещала их со всеми познакомить. На самом деле, некоторые лица Томасу были знакомы, но было здесь много и тех, кого он видел впервые. Он медленно переводил взгляд от одного лица к другому и вдруг поперхнулся пивом, заливая футболку. — Ты чего? — Минхо приподнял брови. — Там, — Томас кивнул в сторону камина, у которого стояли трое парней. Минхо проследил за его взглядом, и его лицо вытянулось. — Он живой? — шепотом спросил он. — Кажется, да, — так же шепотом ответил Томас. — Заждались? — к ним сзади подошла Тереза, закидывая руки на их плечи. — Пойдемте, познакомлю вас кое с кем, — сказала она и потащила их в сторону компании у камина. На Томаса напал дикий ступор, и он с трудом заставил свои колени сгибаться — все тело одеревенело от шока. — Мы же не можем вот так просто к нему подойти, — яростно зашептал Минхо, пытаясь вырвать руку из цепкого захвата Терезы. — Почему? — она изогнула бровь. — Эй! — Тереза помахала высокому блондину. Тот оборвал свой смех и глянул в сторону девушки; на его лице появилась приветливая улыбка. А у Томаса сердце ушло в пятки. — Тереза, давно не виделись, — светловолосый парень похлопал ее по плечу. — Год или два? — Около того, — Тереза усмехнулась и указала на Минхо, который в это время бил Томаса по руке, пытаясь вывести того из ступора, — это мой парень, Минхо. И Томас, — она кивнула на второго. — Здрасьте, — хором пропели те, вызвав у блондина смех. — А это… — Тереза указала было на него, но Томас прервал ее: — Мы знаем, кто это. Ньют, — он сжал в пальцах пивную бутылку, пытаясь унять дрожь в теле. — Его же все знают. — Я твой фанат, — Минхо обеими руками вцепился в протянутую Ньютом ладонь. Тот в который раз засмеялся, запуская длинные пальцы в небрежно растрепанную копну светлых волос. Ньют. Человек, который объездил полмира и испробовал все самые опасные точки для бейсджампинга. Человек, который два раза покорил Пещеру Ласточек, три раза — самую высокую каменную стену в Европе, находящуюся в Норвегии, и четыре — водопад Анхель в Венесуэле. На этом его послужной список не заканчивался, а только начинался, и Томас еще с год эдак так назад пришел к выводу, что Ньют не остановится ни перед чем и будет продолжать брать все новые и новые вершины. Человек, у которого чувство страха, кажется, отсутствовало вовсе. Живая легенда, о которой знали все, но никто не был знаком лично. — Почему ты не говорила, что вы знакомы? — зашипел Минхо на ухо Терезе, но его услышали все. — Вы не спрашивали, — она удивленно хлопнула глазами. — Ты Томас, верно? — Ньют тем временем с задумчивым видом изучал его лицо. — Ага, — тот сглотнул. — Я видел пару твоих видео, — на лице Ньюта появилась одобрительная улыбка. — Здорово. Мне понравилось, — он отхлебнул пива из бутылки, отводя взгляд. Если бы Томас был девочкой, он бы точно начал верещать и цепляться за всех подряд, голося о том, что кумир всей его жизни только что сказал, что его никчемные видео ему понравились, но вместо этого Томас близко свел брови, пытаясь придать своему лицу серьезность, и кивнул, бормоча себе под нос что-то вроде «спасибо», чем вызвал у Ньюта очередную порцию смеха. Смеялся Ньют, к слову, очень заразительно, но это Томас и так знал по тем десяткам видео, что ему удалось посмотреть. Правда, вживую этот смех и вовсе казался почти материальным — казалось, что тебя укутали в большое теплое одеяло, согревая и убаюкивая. И на лицо невольно просилась ответная улыбка. Через десять минут он понял, что, вопреки всем догадкам самого Томаса, Ньют довольно просто идет на контакт, отвечая на все вопросы и абсолютно не увиливая от ответов — кажется, ему действительно было нечего скрывать. Еще через двадцать минут Томас узнал, что Ньют его ровесник и впервые попробовал себя в экстремальных видах спорта в том же возрасте, что и сам Томас — где-то тут он впал в состояние, шатко граничащее между восторгом и шоком. Под конец вечеринки Ньют дружелюбно похлопал Томаса по плечу, пригласив его в путешествие, которое он с друзьями запланировал на следующие выходные. — Я так понял, что ты очень хочешь увидеть Пещеру Ласточек, — бледные пальцы на мгновение сжимают его плечо прежде, чем отпустить, — так что поехали с нами. — Ты серьезно? — Томас не верил своему счастью. — Абсолютно, — чужая улыбка стала еще шире. — Ты ведь даже в Мексике еще не бывал, я прав? Всю следующую неделю Томас витал в облаках, наливал кофе мимо кружки и читал утренние газеты вверх ногами. Накануне пятницы Минхо как-то совсем многозначительно ухмыльнулся и пожелал ему приятной поездки, сославшись на гору работы и то, что его, вообще-то, не пригласили. Об этом, честно говоря, Томас как-то не задумался — то, что пригласили его, но не Минхо или Терезу, внушало какой-то трепет и все тот же восторг, какой Томас испытывал лишь прыгая с мостов. Правда, в этот раз этот священный восторг смогла вызвать одна лишь чужая улыбка. Ньют встретил его в аэропорту один, и они вместе сдали багаж — где-то после этого Томас выяснил, что они — единственные, кто летит в Мексику. На вопрос о том, что случилось, Ньют лишь засмеялся и надел солнечные очки, пряча глаза, а вместе с ними — и ответы на нужные или не очень вопросы. В самолете Томас обнаружил, что Ньют боится летать, и этот факт рассмешил его настолько, что он пропустил тот момент, когда тот в страхе вцепился в его руку, едва самолет начал взлетать. За четыре часа полета Томас узнал, что три года назад Ньют повредил ногу, неудачно приземлившись с парашютом, и на реабилитацию ушло несколько месяцев. Взамен Томас рассказал ему историю о том, как он сломал два ребра, сорвавшись со скалы. Ньют, как оказалось, был далек от того идеального бесстрашного человека, чей образ Томас построил у себя в голове, но это не разочаровывало и тем более не отталкивало — лишь заставляло тянуться к нему сильнее в попытках узнать ближе. В столице Мексики температура приближалась к сорока, и дорога длиной в несколько часов до нужного им населенного пункта, наверное, была бы утомительной, если бы созерцание идеального профиля Ньюта не оказалось для Томаса столь занимательным занятием. Пока они ехали на внедорожнике, Ньют рассказывал байки о здешних лесах, но Томас бессовестно прослушал каждое сказанное им слово, безуспешно пытаясь понять, какого цвета его глаза. Карие? Темно-карие? Или черные? Стоя на краю бездонной, как казалось, пропасти, Томас невольно задержал дыхание, пытаясь унять дрожь в коленях. — Не передумал? — Ньют хитро улыбнулся, заглядывая ему через плечо; через секунду его лицо пропало, и Томас почувствовал, как тот копается в его рюкзаке с парашютом. — Готов? — спросил Ньют через минуту. — Я сразу за тобой. Так что встретимся внизу. Томас кивнул и подошел к самому краю выступа, с которого все бейсджамперы совершали прыжки. Он уже собрался было прыгнуть, но в последний момент развернулся к Ньюту лицом и выпалил: — Почему ты сказал, что поедешь сюда с друзьями, а в итоге оказалось, что я — единственный, кого ты позвал с собой? В глазах Ньюта читалась усмешка, и в следующий момент Томас понял, что его с силой толкают в грудь. Все, что он успел увидеть перед тем, как рухнуть в бездну, — чужие тонкие губы, растянувшиеся в улыбке. Томас перекувыркнулся в воздухе — так, чтобы лететь лицом вниз — и закричал во весь голос. И он не мог понять, почему из его горла вырывается крик — не то от срывающего остатки крыши чувства полета, не от многозначительной улыбки на чужом лице. Томас дернул кольцо, и за его спиной расправился парашют. Приземление вышло жестким — прямо на камни, но Томас отделался лишь царапиной на ладони, на которую оперся, не устояв на ногах. Через минуту в нескольких метрах от него приземлился Ньют; парашют за его спиной мягко осел на камни. На лице блондина блуждала улыбка, пока он собирал его в рюкзак. — Красиво, правда? — спросил Ньют, запрокидывая голову наверх. — Обожаю это место. Кажется, будто ты на самом дне колодца. Глядя на небо отсюда, мне как никогда хочется научиться летать, а не только падать, — сказал он чуть тише. Томас перевел взгляд на его лицо, борясь со смешанными чувствами. Внутри что-то прыгало вверх-вниз — то ударяло куда-то под горло, то падало к ногам. Мексику, в которой они пробыли еще два дня, Томас запомнил плохо: отчасти из-за невыносимой духоты, отчасти потому, что большую часть времени они провели в пути, а отчасти потому, что Ньют стал для Томаса его личной Пещерой Ласточек, в которую он так хотел с разбегу прыгнуть. Но в этот раз — без парашюта. Когда они вернулись в Лос-Анджелес, Ньют обнял его на прощание и растворился в толпе. Томас ничего не слышал о нем две недели — никто из них не писал друг другу сообщений, не пытался добавиться в друзья на Фейсбуке (и не важно, что Томас страницу Ньюта уже давно добавил в закладки, вот только постучаться в друзья ему до сих пор не хватало смелости). Минхо, наблюдая за тем, как он часто хватается за телефон, вздыхал и разводил руками, кажется, говоря что-то о том, что Ньют в принципе не устанавливает ни с кем близких контактов, предпочитая обходиться статусом «знакомые». От Терезы Томас узнал, что у Ньюта никогда не было близких друзей: всех, кто пытался стать к нему ближе, он держал на расстоянии вытянутой руки — поразительный контраст с тем первым впечатлением, когда Томасу показалось, что у Ньюта душа нараспашку. Еще через неделю ему пришло первое сообщение от Ньюта, и Томас сорвался с другого конца города, чтобы успеть вовремя добежать до аэропорта и купить билет на ближайший рейс до Сан-Франциско. Один час в самолете, полчаса на такси — и он стоит перед мостом Золотые Ворота, совершенно не понимая, какого черта творит. Ньют сидел на одной из скамеек в парке, немигающим взглядом смотря в сторону ярко-красного моста, и Томас молча сел рядом с ним, вертя в руках телефон. — Я знал, что ты приедешь, — Ньют посмотрел на него; на его губах играла легкая улыбка. — Почему? — Томас засунул телефон в карман. — Мне показалось, что ты такой же, как и я — можешь абсолютно внезапно сорваться с места и улететь на край света, — от чужого смеха внутри разливалось что-то теплое. — Сан-Франциско не так уж и далеко, чтоб ты знал, — усмехнулся Томас, откидываясь назад на спинку скамейки, — в какой-нибудь Париж я бы точно не полетел. Он не стал спрашивать, почему Ньют не писал ему почти месяц и зачем прилетел в Сан-Франциско, не стал задавать вопросы, которые терзали его целую неделю после того, как Тереза рассказала о том, что Ньют никого не подпускает к себе близко. Вместо это он разделил с Ньютом молчание, в котором в эти отчего-то длинные минуты было больше смысла, чем во всех словах, что Томас когда-либо произносил за эту жизнь. Когда стемнело и мост Золотые Ворота вспыхнул ночными огнями, Ньют поднялся со скамейки и утянул его за собой. Когда они вышли из парка, Томас почувствовал на своей руке легкое касание — Ньют неуверенно дотронулся до его ладони, явно не решаясь взять его за руку. С трудом спрятав улыбку, Томас сам взял его ладонь, крепко сжимая ее в своей. В этот раз они не прыгали с парашютом, не говорили о приключениях друг друга: все, что они делали в эту ночь — гуляли по улицам Сан-Франциско, держась за руки, и Томас чувствовал себя опьяняюще счастливым. И пусть держаться за руки в их возрасте — глупо и по-детски, ощущение чужой ладони в твоей собственной согревало не руки, но сердце. Утренним рейсом они вместе вернулись в Лос-Анджелес, и перед тем, как исчезнуть в такси, Ньют крепко обнял Томаса — крепче, чем в прошлый раз — и смотрел в его глаза на прощание дольше, чем следовало. Томас отстраненно чувствовал, как чужая рука соскальзывает с его плеча вниз к локтю, и не мог заставить себя сдвинуться с места. И едва он открыл рот, чтобы что-то сказать, как Ньют в последний раз коснулся его ладони и сел в такси. В этот раз Ньют не писал ему месяц. Несколько раз Томас порывался позвонить ему, но каждый раз сбрасывал вызов, едва нажав на нужную кнопку — было невыносимо страшно от мысли, что сухой женский голос произнесет «набранный вами номер не существует». Томас не мог сказать, что успел узнать Ньюта достаточно хорошо — казалось, что даже через сто лет этот человек все равно останется для него загадкой за семью печатями. Ньют говорил, что хочет научиться летать, как птица, но Томас считал, что даже без этого желания он и так самая настоящая птица. Красивая перелетная птица, которую никто, ничто и нигде не держит. За этот месяц Томас успел съездить в Большой Каньон и прыгнуть с двух самых высоких мостов в США — вот только того же восторга, что он испытывал раньше, он больше не ощущал. Внутри что-то тянуло, ныло, словно не хватало важного фрагмента. Но Томас знал, что этот фрагмент не вернется к нему, пока сам того не захочет. Сообщение Ньюта пришло ему поздно вечером — как раз в тот момент, когда он покидал квартиру Терезы. Едва не выронив телефон от неожиданности, Томас набрал столь желанный номер и начал считать гудки, сбившись еще в самом начале. — Привет, — мягко произнес знакомый голос. — Ты где сейчас? — А ты? — ответил Томас вопросом на вопрос. — На крыше «Калифорния-плаза 2», — последовал ответ, и он от неожиданности притормозил. — Разве туда можно подниматься? — Приходи — узнаешь, — произнес Ньют и положил трубку. Догадки Томаса подтвердились — мало того, что на крышу этого небоскреба было запрещено подниматься посторонним людям, так еще и часы работы здания уже давно закончились. Томас старался не думать, когда перелезал через турникет и прятался от охранника, прошмыгивая через раздвижные двери на первый этаж. Полчаса, бешено колотящееся от страха сердце, пятьдесят этажей пешком по лестнице — и Томас открыл дверь, ведущую на крышу. Ньют сидел прямо на полу, подперев спиной парапет и подтянув левую ногу к самому подбородку. Он вскинул голову, услышав звук открываемой двери, и тут же опустил ее обратно, пряча улыбку где-то за своим коленом. — Вот взбредет же тебе в голову, — пробурчал Томас, плюхаясь рядом. — Обычные встречи слишком скучные, — раздался тихий смех прямо у самого его уха, заставив Томаса слегка отпрянуть в сторону. Несколько минут они молчали — так же, как и тогда в Сан-Франциско, — после чего Ньют засунул руку в задний карман своих джинсов и достал из него пачку сигарет. Прикурив под удивленный взгляд Томаса, он запрокинул голову к небу и выпустил изо рта белесый дым. — Я давно хотел у тебя спросить, — Ньют опустил голову, встречаясь с ним взглядами, — почему ты занимаешься всем этим? — Чем — этим? — Томас, не отрываясь, следил на жестами его руки, меж пальцев которой была зажата сигарета. — Ты меня понял. Он вздохнул, вытягивая ноги вперед. Ньют снова затянулся и протянул ему свою сигарету. Промешкав всего долю секунды, Томас принял ее из его рук, поднося сигарету к губам. Обещание двухлетней давности больше никогда в своей жизни не брать в руки сигарету разлетелось в пух и прах. Никотин приятной пьянящей волной разлился по телу, и Томас прикрыл глаза, делая вторую затяжку. — Так каков твой ответ? — Ньют напомнил про свой вопрос. — Сначала я хотел таким образом почувствовать вкус жизни, — Томас слабо улыбнулся, возвращая ему сигарету. — Как и все мы, — усмехнулся тот. — А потом я понял, что просто пытаюсь найти себя, — он немного помедлил, не решаясь продолжить, — мне казалось, что я затерялся где-то между этими моментами падения и мигами краткого счастья. Будто я — это я лишь в тот момент, когда лечу в самую бездну. — Знаешь, — Ньют выдохнул дым и затушил сигарету о пол рядом с собой, — иногда для того, чтобы найти себя, вовсе не обязательно искать, — кофейные глаза смотрят на него серьезно, но в их глубине он видит почти болезненное понимание. Ньют поднялся на ноги, и порыв воздуха растрепал его волосы. Томас тоже встал, не понимая, куда он клонит. Тот на секунду прикрыл глаза, ловя на лице порывы ветра, после чего вскочил на парапет и, покачиваясь, сделал по нему несколько шагов. Томас с перепугу застыл на месте. — А вид отсюда потрясающий, — сказал Ньют, поворачиваясь к нему спиной. Томас ощущал в груди сбивчивое биение сердца, что с силой ударяло по ребрам. Он закусил губу, пытаясь отвлечь себя от страшных мыслей о том, что Ньют может сорваться и упасть вниз. Ньют оглянулся на него и слегка наклонился вперед, играя на нервах Томаса, и тот не выдержал, подступая к нему. — Ньют, слезь, — нервно произнес он, — пожалуйста, — добавил Томас в конце. Улыбка сползла с чужого лица; Ньют отвернулся, складывая руки за спиной. — Тебе никогда не было интересно: а что там, за облаками? — спросил он, поднимая взгляд наверх. — Там тропосфера, — Томас готовился в любой момент кидаться в сторону Ньюта и хватать его за любую конечность, за какую только успеет ухватиться. — Хочешь, слетаем и проверим? — он повернулся к нему лицом и распахнул руки, делая шаг назад. Томас сорвался с места и обеими руками обхватил его талию, рывком дергая на себя. Они вместе повалились на крышу, и он больно ударился затылком о бетон, крепко прижимая Ньюта к себе. Тот громко захохотал, и его смех затерялся где-то в сгибе шеи Томаса, вызывая у него мурашки, что волной сбежали вниз по телу. Ньют оперся обеими ладонями о его грудь и слегка приподнялся, заглядывая ему в глаза. А после наклонился вперед и поцеловал его. Чувствуя неуверенные прикосновения на своих губах, Томас так не к месту вспомнил о своих словах про тропосферу — и, наверное, ему было абсолютно плевать, что там, за облаками, потому что в этот самый момент они были много выше. Смяв светлые волосы на чужом затылке, Томас ответил на поцелуй. — Неужели ты подумал, что я действительно прыгну? — смеясь, спросил Ньют минуту спустя, пытаясь слезть с него, но Томас удержал его. — А мы прыгнули. Ты не заметил? — он убрал прядь волос с его лба. Ньют уперся подбородком в его грудь и поднял на него выразительный взгляд, в котором скрывалось нечто важное. — Все-таки темно-карие, — пробормотал Томас. — Что? — Твои глаза.