Покаяние нераскаянного

Он никогда не говорил всей правды о том, как его завербовали, что именно убедило его. Может быть, сам Кэмбридж обольстил его. Но как медленно, как же медленно. На втором курсе он стал «апостолом», что знаменовало самое начало преображения: университет лишь просачивался в его кровь. Лучше всего ему помнилось время, когда осень переходит в зиму. Кружево листьев над рекой. Тихие звуки органа во время вечерней молитвы. Туманные морозные сумерки. Смех, смешанный с запахом влажной шерстяной ткани, когда друзья, сбросив мантии, собираются у камина. Дурной вкус — обольщаться подобным, говорил он себе позже. Только став преподавателем, он осознал в полной мере всю прелесть студенческой жизни. Только став преподавателем, он впервые встретился с Гаем Бёрджессом. Он знал, что был из тех холодных людей, что обречены вечно греться огнём чужой души. Он о многом жалел позже. Но только не об этом. Только не о Гае. *** Он никогда не говорил, во что же действительно верит. О его вере в истеблишмент можно было догадаться: Мальборо, Кэмбридж, научно-исследовательское общество, МИ-5, Институт искусства Курто, королевская семья. Какой ещё вывод мог бы сделать ограниченный здравомыслием ум? Этот вывод и делался с молчаливого согласия Энтони. Его вера в коммунизм была очевидна. Или так казалось в те кружившие голову дни тридцатых. Его работы тогда так явно выдавали в нём марксиста, что позже он был потрясён собственной самонадеянностью. И даже позже те, кто знал, легко могли разгадать все признаки. (Студены в Курто часто и со свойственным юности весельем шептались о том, что когда-то он был шпионом). И всё же он просиживал долгие часы над отчётами, которые агентуристы требовали от него — а ведь все эти часы он мог бы провести с мастерами живописи — и чувствовал себя неловко, словно школьник, теребящий ручку. Жить и дышать идеологией было уделом других, другие посвящали свои жизни Делу, и оно изменяло их. Энтони не был похож на них. Его скомканная, вымученная проза не отражала ни того, что было у него на сердце, ни того, что было на душе. Ведь, во многих смыслах, его веру в дружбу нельзя было выразить словами. *** Он никогда не рассказывал студентам о своей жизни, ни об одной из своих жизней. Он никогда не знакомил студентов с неопрятным, грубым, непостижимым человеком, который с определённой периодичностью вваливался в его квартиру в разгар консультации и требовал чистые рубашки, ругался на галстуки Энтони. Посреди тщательно выстроенной фразы о заслугах Пуссена, Энтони, высокий, непринуждённо элегантный, мог легко подняться и медленно, без неохоты, пойти следом за Гаем. Он поправлял галстук, позаимствованный Гаем, так легко и естественно, словно поправлял его на себе. Все эти подающие надежды молодые историки искусства, которых он учил, тут же начинали обмениваться любопытными взглядами, прислушиваясь к приглушённым голосам из-за двери. Начинали царапать невнятные обрывки на полях своих аккуратных заметок, начинали тянуть чай из уже опустевших чашек, строить предположения. Но наверняка никогда бы не узнали. Если они и слышали имя Гая Бёрджесса, то не от Энтони Бланта. *** Побег — хотя никто об этом не узнал бы — спланировал именно он. Он сунул билеты на паром в руку Гаю, спрятал в конце концов их во внутренний карман нового, шитого на заказ пальто, где Гай их обязательно заметил бы. Именно Энтони, а не Гай, верил в спасение через самопожертвование и самоотречение. Именно он отправил лучшего друга в изгнание. Настоял на этом. Настоял. Поезжай с Дональдом до Сен-Мало — для него тут слишком опасно. Всегда можно вернуться назад. В своей тёплой постели он думал о мокрых от дождя, продуваемых ветром доках Саутгемптона и дрожал. Его подушка взмокла от этих мыслей. В ту ночь он не сомкнул глаз. И всё же утро было чистым, ясным и, очевидно, не запятнанным предательством. Он встал с постели. Повязывая галстук, он смотрел на себя в зеркале. И спокойно, спокойно шёл он в Курто. (И почему только ему казалось, что на нём клеймо? Выбранный галстук пах, напоминая о Гае, одеколоном и пролитым некогда виски). Вечером, когда раздался истерический звонок от Джеки, он уже убедил себя, что это его, Энтони, бросили. *** Он никогда не говорил, что сожалеет. Не по-настоящему. Можно, конечно, считать, что он говорил об этом. В те мрачные дни 1979 года, когда его заставили под яркими огнями телевизионных прожекторов прочесть лекцию. Он долго готовился к ней. Бесконечно осторожно он распрямлял свои листки с заметками, разглаживал их стареющими пальцами. Его руки едва дрожали. Он выпил виски для храбрости. До последнего он уверял себя, что будет говорить об Уильяме Блейке, Пуссене, Мансаре — о чём угодно, только не о крахе собственной репутации. Если бы он решил говорить об искусстве, слушатели, возможно, узнали бы больше. Его спрашивали о многом, отвечал он мало, сохраняя видимость выдержки. Его сожаления были немы. Он сказал, что следовал голосу совести. Сказал, что его не связывали никакие отношения с Гаем Бёрджессом. Это отрицание ранило его больше всего. От этого сожаления было больней, чем от любых других. *** 1946. Однажды холодным январским вечером он поздно возвращался из Реформ Клуба. Держа ключ в онемевших пальцах, он пытался попасть в замочную скважину. Дверной молоток туго качнулся — несколько глухих ударов, которые наводили на мысли о Диккенсе, об одиночестве, о тишине лежавшего вокруг Лондона. Из-за мороза оконные стёкла в гостиной запотели. Уличные фонари оставляли квадратные золотые отсветы на персидском ковре. Слабо горел газовый камин. В темноте он не сразу заметил бесчувственную фигуру на диване. Немного потрёпанный ангел в вязаном шарфе тяжело дышал дыханием зимы. Гай Бёрджесс. Если бы он увидел это на картине, то застыл бы — в сдержанном, обузданном — восторге на покрытом плиткой полу Национальной галереи. Он рассматривал бы эти неясные очертания, пока музей не закрылся бы, пока он не остался бы в одиночестве, с одной-единственной лампой, горевшей сверху, словно нимб. Галстук Гая был ослаблен, открывая основание шеи. Тёмные кудри были взъерошены. Рука свисала вниз, касаясь пола, ладонью вверх, словно в мольбе. Сердце Энтони задрожало, сбросив холод. Он склонился, чтобы коснутся губами слегка покрытого морщинами, влажного от пота лба. Гай был удивительно тёплый, словно весь жар и вся страсть мира слились в его теле. — Я очень люблю тебя. И правдивей этого он в жизни не говорил ничего.