На всю голову олень

Голос Адама звенит гулким эхом прямо в голове, Тео приподнимает голову со стола в поисках источника звука — друг стоит в дверном проеме, сверля его взглядом. Тео прекрасно знает, что внешняя видимость угрюмости — нормальное состояние Адама, но в этот раз он явно, в самом деле, очень зол. Мысли с трудом собираются во что-то четкое. — Что ты …? — он не успевает найти в голове слово, чтобы закончить фразу, когда Адам прерывает его, резко вскинув руку. — Пока я ехал сюда, я подумал что произошло что-то действительно ужасное. Но ты просто как обычно слетел с катушек и надрался, как последняя тварь. Тео молчит и разглядывает свои руки. В глазах плывет, не смотря на сон — в голове еще было туманно от выпитого. Он даже не успел протрезветь. Адам наклоняется ниже и пытается заглянуть ему в лицо. — Фото в инстаграм выложил уже, или помочь? Спасибо, кстати, дружище, что ценишь мою помощь и совсем не засовываешь в жопу нашу совместную работу. Я тебе очень признателен за это. — Адам… - Тео примирительно вскидывает руки, силясь пошутить. Слова даются ему с таким трудом, словно ему приходится вырезать каждое из куска мрамора. Язык заплетается.-А… Адам! Не злись ты так. Я пил не один… Мне… ммм… разрешил отец. Ярость в Адама разве что не клекочет и не перехлестывает через край: — Какой отец, Тео? Ты в своем уме? Он живет в Манчестере, и явно не давал тебе на это разрешения. Хватит издеваться надо мной! — Он меня усыновил на вечер. Ему пятьдесят! Ему можно. Он старше и мудрее, я был в надёжных руках, не волнуйся так. Узловатый палец упирается в горлышко бутылки покоящейся рядом. Адам аккуратно приподнимает бутылку двумя пальцами и проворачивает на свету. Серебряная пластинка, заменяющая этикетку, сверкает на солнце гордой цифрой «50» и изображением геральдического оленя. — А губа не дура, Тео. Гленфиддих? Знаешь, сколько стоит эта бутылка, Тео? Серьезно, знаешь сколько? Помнишь, по какому поводу мы ее купили и когда собирались открыть? Тео укладывает голову обратно на стол, градусы, все еще плещущиеся в его крови, толкают его на бессмысленную словесную атаку. Ему хватает сил только на бормотание под нос, так что его реплика получается адресованной крышке стола: — Эй, оставь мистера Стага в покое, ладно? Что ты так взъелся, а? Тебе жалко? Выпил и выпил. Куплю другую. — Не жалко. Для тебя мне вообще ничего не жалко. Ведь и тебе для меня ничего не жалко, верно? Например, не напиваться, или не просирать репетиции, а может даже не нарушать свои обещания. Ничего не жаль тебе для меня, Тео. Тео поднимает голову и прикрывает глаза рукой — от яркого света слезятся глаза. — Кстати, передавай привет Тернеру, — Адам ставит и с неприятным скрежетом подвигает по столу блюдце с окурками, которое вчера оставил Алекс в гостиной и продолжает монолог. – Увидев тебя спящего, я еще подумал, что у тебя, наверное, была причина так сорваться. Испугался. Успел прокрутить в голове, что могло тебя так расстроить — подумал, что случилось что-то с братом или родителями, а ты даже не успел мне сказать. Даже подумал, что может кто-то из пассий твоих от тебя залетел. А твоя причина, — на этих словах он с отвращением стучит пальцем по блюдцу, — какой-то выебистый придурок, от которого одни проблемы. Окей. Даже знать не хочу, Тео. Тео сглатывает и пытается придать себе оскорбленный вид: — Это я курил, эй, прекрати это! Адам. Ну, перебрал вчера, зачесались руки закурить, это не грех, ясно? Хватит меня винить в непонятном дерьме! — Достаточно! Тео! Хотя бы не делай из меня полного дурака?.. Знаешь, даже если я тебе подыграю, то где пачка, Тео? Ушла своими ногами? — голос Адама снова накаляется, он презрительно кривится, — Ты бросил курить, когда у этого придурка увел свою припадочную Алексу, и больше на сигареты не смотрел ни разу, думаешь у меня такая короткая память? Очень сомневаюсь, что кроме него есть еще люди в мире, которым бы ты разрешил курить прямо в своем ненаглядном доме. И я снова даже не хочу думать, что между тобой и ним происходит. Но видимо для тебя это важнее всего на свете. Продолжай в том же духе, дружище. Тео сползает по спинке стула и больше всего в этот момент хочет стать невидимым. Неприятный, жгучий стыд и вина оплетают его с ног до головы плотным коконом. — Ничего не происходит, Адам… Ничего важного, ничего не происходит. Это все в прошлом. Адам игнорирует его слова и вдруг приосанивается, и в притворной задумчивости потирает подбородок. — Ты спроси его, заодно, может, попробуете петь дуэтом? Будет очень драматично. И не надо будет тратить время на эти нелепые воспитательные беседы со мной. Да и сможешь пепельницу ему, наконец, купить, а то несолидно все-таки. Тео поднимает глаза — Адам смотрит на него в упор, не отводя взгляд. Снова ни криков, ни истерик. Это безразличное согласие — уничтожает и дробит кости. Ничего ты не стоишь, Тео Хатчкрафт, ты херишь все и всех, кто тебе близок. В этом есть что-то ироничное — одновременно просрать и прошлое в лице Тернера, и будущее в лице Адама. Конечно, Адам отойдет, как много раз до этого. Но чего Тео никак не мог терпеть, так это написанное у друга на лице разочарование. Ничего ты не стоишь, Тео Хатчкрафт. Тишина затягивается, Адам вновь прерывает ее первым. — Ты ведь мне слово дал, Хатчкрафт… Но знаешь, ты прав, Тео. Нужно оставить, наконец, оленя в покое. Только не того, что на бутылке. Удачного тебе дня.