Through the years.

Им всего по шестнадцать, когда они шагают через эту запретную границу. Первый запрет, первые слезы, первые соленые поцелуи и робкие прикосновения. Стэнфорд дрожит и жмется к нему, обнимает близнеца за шею и едва дышит, пока тот осторожно и медленно расстегивает его пуговицы на рубашке. Стэнли обещает быть осторожным и не делать больно, и брат ему верит, безоговорочно. Их запретный плод сладок настолько, что сопротивляться не было смысла. Форд умоляюще просит близнеца не останавливаться, судорожно дышит и зарывается пальцами в густые каштановые пряди, невольно толкаясь бедрами к нему. И почти кричит, когда на пике наслаждения встречается взглядом со Стэнли, смотрящим на него снизу вверх. Форд — нескладный подросток, заучка, ботаник, почти неинтересен девушкам, зато до боли интересен своему братцу-близнецу. Стэн, в отличие от него, популярен в школе, с кучей товарищей, поддакивающих каждому его слову, но... Он зависим, и зависимость его — невысокий подросток в нердовских очках, вечно просиживающий за книгам. И имя ему Стэнфорд. И эта зависимость обоюдна. Даже дурацкая выходка Ли не может разрушить ее. Даже гнев и ярость Форда не ломают их связи. И почти десять лет расставания. И когда в снегопад Стэнли несется в Гравити Фолз, потому что не может отказать брату. Они снова ссорятся. И от каждой ссоры на сердце каждого пролегает глубокая рана, кровоточащая, ноющая, рваная, которую ничто не может залечить. Ему нестерпимо хочется поцеловать Форда, схватить его, обнять, и шептать, что он не злится, что никуда не отпустит, что всегда будет рядом.... И рыдает Стэнли как ребенок, когда брат исчезает в портале — испуганный, просящий о помощи, оставивший после себя лишь истрепанную книжицу в руках Стэна. Шестипалая ладонь на ней — единственное, что остается Ли на память о нем. Идут годы. И каждую зиму Стэнли спускается в подвал, и безуспешно пытается запустить портал. Раз за разом. И когда не выходит, он рыдает, сжимая кулаки и умоляя Форда вернуться. Следы на снегу заметало почти моментально. Стэнли брел по лесу, кутаясь в теплое пальто. Оно висело в Хижине с незапамятных времен, и принадлежало Форду. оно все еще хранило его запах, спустя почти десять лет, Стэнли свято верил в это. В руках он сжимал Дневник. Теперь он знал достаточно, чтобы понимать, как запустить механизм, что для этого нужно. Нужны были еще два дневника, спрятанные Фордом где-то в лесах. На обрыве над Гравити Фолз он ощущал себя спокойнее всего. Полное одиночество и умиротворение. Но боль никуда не исчезала. Каждое воспоминание о нем резало словно ножом. Его умоляющий взгляд, его слезы в уголках глаз. Стэн прижимал дневник к себе как самое важное сокровище в своей жизни, прикасался губами к шестипалой ладони и пытался быть мужиком и не рыдать, но воспоминания обрушивались на него с мощью хорошей лавины. Он любил в Стэнфорде все, от его вздорного, несносного порой характера до отчаянного хриплого шепота; от гневного взгляда до жалостных полустонов и горячих ладоней на плечах. Никто не видел его слез, никто не знал о его боли. Взяв его имя, забрав его жизнь, Стэнли Пайнс задыхался ночами, беззвучно воя в подушку, и в бешенстве кричал, сходя с ума от мыслей о нем. Ему было плевать, что случится, когда он сможет открыть портал. Если бы Форд не вышел из него, Стэн бы рванулся внутрь, за ним, на поиски. Плевать, умер бы он там или нет — если бы умер, то хоть бы там же, где его брат. Годы сменяли друг друга, весна сменялась летом, лето — осенью. Листья темнели и опадали, и вырастали снова, после того, как деревья простирали голые ветви, покрытые снегом, к небесам. Стэнли не ощущал текущих мимо лет. Днем он был "Мистером-загадкой", ночью — одиноким, почти уничтоженным, выжженым до основания Стэнли Пайнсом, каждую ночь видящим в своих снах своего брата. Он был зависим. Сломан, разбит, но не сломлен до конца. И не терял надежды. Время ускоряло свой ход. Седина покрывала его виски, лицо покрывалось морщинами. И в то лето, когда к нему нагрянули внучатые племянники, Стэнли готов был сдаться и опустить руки. Надежды больше не было. Найти дневники казалось нереальной задачей, но что-то все равно заставляло его действовать. ... Он не поверил своим глазам, видя, как из портала выходит фигура. Знакомая до боли. В этих же очках, с тем же взглядом. Он узнал бы его из миллиарда. Стэнли ощущал, как подкашиваются его колени, как каменная стена внутри него, защищающая его болезненные воспоминания и тайны, рушится, распадаясь по кирпичикам. Форд смотрел на него, и даже постаревший и изможденный, он был его, его Стэнфордом. Любимым, обожаемым, нужным. И он смог выдержать. Не расплакаться на его глазах, не рухнуть на колени, с облегчением закрывая лицо руками. Смог стоять крепко и рассказывать внукам, что тут произошло. И лишь ночью он позволил себе дать слабину, ворвавшись в его подвал и стиснув в объятиях, уткнувшись лицом в ворот свитера. И ничерта не слушая, ни возмущенных возгласов, ни просьб отпустить, он молча обнимал его, ощущая, как самая глубокая и тяжелая рана в груди затягивается. Неважно, простил бы его Форд или нет. Важно то, что он был жив. Рядом. Его Стэнфорд, самый важный человек в его жизни.