Больной

Пётр, обладая крепким здоровьем, простужался крайне редко. Когда это всё же с ним случалось, одним лишь насморком он отделаться не мог и, покоряясь судьбе, укладывался в постель и образцово болел с жаром, насморком и кашлем. Он никому об этом не сообщал и, провалявшись два-три дня с температурой, потихонечку сам себя лечил и выхаживал. На время болезни он обычно пропадал из жизни и нигде не появлялся и, как правило, постепенно выздоравливал, не привлекая внимания. Но на этот раз всё обернулось по-другому. Телефонный звонок вырвал больного из неспокойного сна, и с минуту он лежал, с грустью глядя в потолок и надеясь, что абонент передумает. Однако же звонил кто-то упорный и настойчивый, и Пётр, закутавшись в одеяло, не с первого раза сунув ноги в тапочки и отчаянно стуча зубами от озноба, поплёлся в холл, где оставил телефон. На экране улыбалась загорелая рожица его брата Петьки на фоне фонтана «Самсон». — Здравствуй, Петро! — радостно приветствовал он. — Мне подумалось, будто ты свой аппарат в Неве утопил. — Де, бс-сё д-д-дорбальдо, — дрожащим голосом прогундосил Пётр и зажмурился, тут же понимая, как облапошился. На том конце повисло нетипичное для Петьки молчание. — Ну и ну, — наконец сказал он. — Извольте никуда не убегать, братец, выезжаю сей же час. Послышались гудки. Переубеждать Петьку было бесполезно — в упрямстве и независимости своему старшему брату он не уступал. Пётр доковылял до дивана, скрючился на нём, поджав ноги и, поддаваясь лихорадке, забылся сном. Когда он в следующий раз открыл глаза, запыхавшийся Петька стоял над ним, из-под голубой шапки футбольного клуба «Зенит» торчали мокрые волосы; видимо, он попал под дождь. — Лишь один вопрос позволь задать тебе, братец: ты мне почему никак не телеграфировал, что болен, а? А? Если б ваше сиятельство не слегло, я бы накрепко на тебя обиделся за это. Измерял температуру? — Пётр покачал головой. — И не ел ничего, не пил... Петька ворчливо бормотал что-то себе под нос, придвинув к дивану журнальный столик на резных ножках и выкладывая на него еду из рюкзака-термоса. Он поставил перед Петром пластиковый круглый контейнер, снял крышку и помахал в его сторону. Пётр уловил пар от горячего супа. — Аромат не чувствуешь? Вот же ты беда... — он вытащил второе блюдо, салат, тёплые булочки и пакетик с кучей разных лекарств. — Сам знаешь, кулинария для меня целая наука, так что это я не сам. А в зельях этих ваших я совершеннейший профан, посему ты сам выбери, чем будешь лечиться, а я за тобой буду приглядывать. Пётр попытался отрицательно покачать головой, но, поскольку беспрестанно дрожал, случайно кивнул. — Кушайте без церемоний, — торжественно повелел Петька, усадил больного прямо и устроился рядом. Пётр боялся высунуть из-под одеяла руку, столовые приборы держать не мог, и брату пришлось кормить его с ложки. Сперва всем было удобно, затем Петька заскучал и постоянно подшучивал, то в последний момент, когда больной открывал рот, убирая ложку, то пронося её мимо Петра куда-то за диван, то лопая вместо него. Пётр немного повеселел, а Петька играючи заставил его съесть всё, им принесённое. Но настала очередь лекарств, и больной отказался от них наотрез. — Де дадо. Само бройдёт. — А ежели осложнения? Ежели не пройдёт? — Сдо раз брогодило и дечас бройдёт. — Это какие такие «сто раз»? — Петька недоверчиво сощурился, и Пётр испуганно отодвинулся. — Не первый раз болеешь, значит. Ну дела, Пётр... Давай выбирай таблетки. — Де хочу. — Выбирай, тебе говорят. — Де буду. — Ах, не будешь. Ну, раз брат родной тебе не указ, позову Марью Юрьевну. Петька вскочил с дивана, вытаскивая из кармана телефон. Только не хватало, чтобы Марья Юрьевна лицезрела Петра в таком непотребном виде! — Дет! Де дадо! — Пётр махал руками, но, запутавшись в одеяле, не мог встать. — Бедька! — Сам ты «Бедька», — передразнил Петька и приложил телефон к уху. Пётр замер, бросив бессмысленные попытки освободиться. Марья Юрьевна сейчас наверняка была очень занята своими столичными делами и долго не брала трубку. Пётр даже понадеялся, что не возьмёт. И она в ту же секунду ответила. — Приветствую вас, Марья Юрьевна! Это звонят из Петергофа... Да, я! Ой, вы меня помните... — он довольно улыбался; Пётр подозрительно прислушивался. — Я, признаться, тревожить б вас не стал, если бы не самая причина, по которой вынужден обращаться к вам за советом и, возможно, за помощью. Марья Юрьевна, мой брат Пётр Невский... Э, нет, не умер он, конечно. Мой брат заболел и не хочет лечиться... Что? Хорошо. Вас встретить? Ладно. Ожидаем вас. До встречи! — Петька спрятал мобильник с весьма озадаченным видом. — Будет через час, надо же... У неё конёк-горбунок в конюшне? — Бертолёд у деё, — мрачно буркнул Пётр, обиженно посопел носом и кулём упал на диван. Сытный обед подарил ему очередной сон — неясную, пёструю мозаику каких-то приключений. Проснулся он как от взрыва и сперва подумал неладное, побоявшись открывать глаза. — ...что-то с ним случится, а я и не узнаю! Когда он заболел? Почему не позвонил? Пётр узнал голос Марьи Юрьевны и сделал вид, что спит. Петька, видимо, эту энергичную даму боялся и оттого помалкивал. — Батареи не топят, форточки пооткрывал. Где тут у нас его комод... — они с Петькой потопали в спальню. Слышно было, как выдвигают деревянные ящики, шуршат вещами. — Марья Юрьевна, а вы что ищете? — робко спросил Петька. — Носки и что-нибудь тёплое. Почему он на диване, а не в кровати?.. — Я сам случайно узнал и таким его нашёл. Я его покормил, Марья Юрьевна. — Ты умница, Петечка! Ничего, мы с тобой его быстро на ноги поставим. Не хочет лечиться... — Шуршание стало яростным, будто Марья боролась с комодом. — Не хочет. Он. Лечиться! — М-Марья Юрьевна, это же не носок, это галстук. Что вы делаете?.. — Ой, — ойкнула она, и возня прекратилась. Оба вернулись в комнату, и Марья заговорила тише (не тихо — так она почти не умела, — а чуть тише, чем обычно). — Подними, пожалуйста, одеяло. Петька повиновался, ногам стало очень холодно, Пётр невольно дёрнул пяткой. Впрочем, руки Марьи оказались холоднее, когда она ловко натягивала носки; одеяло вернули на место. — Батюшки, какой он горячий. Неси термометр. Петька пошёл его искать. Диван прогнулся под весом Марьи, она склонилась над Петром, и он почувствовал её тёплое дыхание совсем рядом. Она потёрла руки и приложила ладонь к его лбу, он открыл глаза. — Здравствуй, князь ты мой болезный. — Драбствуй, Марья Юрьевна, — Петру даже удалось не исказить её имя из-за заложенного носа. Они мило и нежно улыбались, с полминуты разглядывая знакомые и такие родные лица друг друга, но Марья в один миг посуровела. — Петя мне всё рассказал. Пётр теперь виновато и смущённо рассматривал её золотые волосы, спускавшиеся волнами с плеча на колени, и притворился, будто не понимает, о чём рассказал Петька. — Говорит, лечиться не хочешь. Всё пропало! Он вздрогнул и попытался уползти под одеяло, но ему это не удалось. — Нетушки, — она крепко вцепилась в него одной рукой. — От меня ты никуда не денешься. — Послышалось шуршание, тихий стук ногтей о жестянку. Под одеяло скользнула её рука. Пётр сопротивлялся и уворачивался, как мог, но она всё же схватила его за кончик носа и сжала. На пальцы было что-то намазано, а через несколько секунд Пётр почувствовал запах ментола и свободно вдохнул носом, с испугом выбираясь из укрытия. — Прости, милый мой Пётр Петрович, тебе совсем не идёт говорить в нос, — она продемонстрировала маленькую баночку с мазью «Золотая звезда», на которой было замазано слово «золотая», а сама звезда была закрашена красным. Затем она схватила Петра, крепко завернула его в одеяло и потащила в спальню; он и позабыл, какой сильной она была. Он был бесцеремонно, но бережно уложен на подушки и укрыт. Петька принёс градусник, а через несколько минут было объявлено, что температура у больного под сорок. Ему на лоб водрузили что-то холодное, внутрь влили жаропонижающее, и остальное он слышал и видел как в бреду. Лица Марьи и Петьки плавали перед ним, то вытягиваясь, то сплющиваясь, то сливаясь в одно, голоса тонули в нарастающей тишине, замедлялись и растягивались на фоне нестройного хора из бодро зачитываемых стихов, воинственных призывов, лиричной арфы, криков, смеха и топота. Ему как-то раз померещилось, что Петька, зайдя в спальню, зачем-то пошёл по стене и, очутившись на потолке, радостно помахал ему оттуда, а Марья подбросила вверх свои бесконечно длинные волосы, и брат соорудил из них подобие качелей. По комнате кругами бродил Чайковский, за которым семенили балерины; стену над комодом разрисовывал Брюллов; в уголке курил Бродский, улыбаясь своим мыслям; архитектор Росси что-то чертил на полу, а потом вдруг начал целеустремлённо пилить кроватный столбик. Откуда ни возьмись над Петром возникла грустная борода Достоевского, он вгляделся в Петра и томным голосом Марьи Юрьевны протянул: «Расскажи мне ещё про бадло-он...». Тут он подскочил на кровати, таращась и тяжело дыша. Петька моментально возник рядом, а Марья, взяв его лицо в ладони, повернула к себе и беспокойно заглянула в глаза. Руки её больше не казались холодными. — Как твоё самочувствие? — Да вроде ничего, — он пожал плечами, оглядывая стену в поисках творчества Брюллова, но над комодом было пусто. — Кушать хочется. — Сию минуту, ваше сиятельство, — пообещал Петька, шутливо поклонившись, и побежал на кухню. Марья погладила Петра по голове. — Спасибо. Пожалуй, я зря отказывался от помощи... — смущённо сказал он, и девушка самодовольно фыркнула. Что-то она слишком задавалась. — А что, Чайковский уже ушёл?.. — поинтересовался он с напускной серьёзностью. Улыбка сошла с ее лица, она, видимо решив, что он не до конца поправился, в очередной раз приложила ладонь к его лбу. Вскинув брови, она покачала головой. — Не знаю, кого ты встретил в своём бреду, но лихорадило тебя сильно. Ты цитировал «Войну и мир», назвал нам имена всех своих архитекторов, художников и писателей, а Пушкина вспомнил три раза... — Четыре, — поправил Петька. Он внёс в спальню поднос с дымящимися тарелками. Пётр улыбнулся, но братец адресовал ему мрачный взгляд. — Ты, дорогой мой, проспал три дня. Сущее светопреставление: погода менялась раз пять на дню, позавчера расцвели клумбы у Казанского собора (напомню: нынче середина осени), а вчера ввечеру их засыпало градом. Молнии сверкали, гром гремел. Соседи снизу стучали по батарее. Медный всадник ускакал, над Петропавловкой вместо «Боже, царя храни» слышали «Крейсер Аврора», а на Ростральных колоннах заметили изумрудное пламя. Подозревал я, что город этот странный, но чтобы до такой степени... — Ох... Надо всё срочно исправлять... — Пётр ринулся из-под одеяла наружу, но был мастерски упакован Марьей обратно; кажется, в этом она набила руку. — Спокойнее, товарищ Невский. Всё уже исправлено, — заверила она. — Пока я с тобой тут сражалась, твой брат, при участии петербуржцев, возвращал город на круги своя. Так что лучше скушай котлеток и скорее выздоравливай, а то мы с Питером твоим не справимся. Пётр пробормотал что-то среднее между «Спасибо» и «Я тебе не Питер». Котлеты оказались вкуснейшими, а аромат еды только нагнетал аппетит, который он поспешил утолить. — А ещё я для тебя сделала твои любимые мягенькие пончики, — сообщила Марья, с удовольствием наблюдая, как он уплетает плоды её кулинарного творчества. Братья посмотрели на неё с одинаковым недоумением. — Я разве люблю пончики, Марьюшка? Марья вздохнула, взяла с прикроватного столика тонкую брошюрку «Московско-петербургский словарь», полистала её с умным видом и раскрытой протянула Петру. — Так ведь это пышка, — ответил он, глянув в словарь, а потом на помрачневшую Марью. Петька с любопытством заглянул через плечо. — Верно. Пышка, — кивнул он, и девушка закатила глаза. — Хорошо. Ладно. Вот и кушайте свои пышки, господа. А я пончиков наверну. С чаем. Съем все, что напекла. Всё сама съем! — погрозила Марья Юрьевна и показала обоим Петям язык. Она взяла с подноса свою порцию, а Петька таскал котлеты из тарелки брата, все трое обедали в полной тишине. После Марья понесла пустые тарелки на кухню и обернулась у двери. — Ну что, по «чай-кофскому»? — с ехидством спросила она, и Пётр ожидаемо вздрогнул. — Ага. С пышками, — в свой черёд поддел он. — Это пончики! Я пекла пончики! — Я тебе уже десятки лет говорю, что это пышки. А пончики делают вообще по другому рецепту. — Да, конечно, заучка, ты же у нас и швец, и жнец, и на трубе... — На дуде, мадам, — встрял Петька, забирая у Марьи поднос. — На дуде — спасибо! — игрец. Марья возмущалась, но Петра это только забавляло. — Я просто говорю правильно, при чём тут заучка... — Между прочим, в Питер понаехали москвичи! — Между прочим, правильно сделали. И я не Питер. — Питер! — Марья повысила голос. — Питерпитерпитерпитер! Они оба вдохнули поглубже, чтобы продолжать спор, но тут с кухни донёсся стук тарелки по столу, потом шумное прихлебывание из чашки. Петька, воспользовавшись моментом и не размениваясь на споры о названии пышек-пончиков, очевидно, уплетал их за обе щеки. Пётр и Марья переглянулись, и он вылез из постели, а она накинула на его плечи халат. Они дошли до кухни и остановились на пороге. Петькин нос был измазан в сахарной пудре, пышки он поглощал с невероятной скоростью, а, заметив их, невозмутимо салютовал кружкой с кофе. — Слипнется, Петька. Но Петька жевал и не мог отвлекаться на разговоры, а потому лишь равнодушно пожал плечами.