Дикари

Marina and the Diamonds — Savages

— Все смотришь, да? — Томас садится рядом на сваленное бревно, дергает рукава куртки чуть вверх, локти на широко разведенные колени ставит. — Я бы на твоем месте так не пялился. Еще больше пугаешь. Ньют косится на лучшего друга с легким раздражением. Встряхивает светлой челкой, головой ведет и все-таки продолжает смотреть. Она смеется. Улыбается так лучезарно, словно в уголках ее глаз скапливаются солнечные лучи. Волосы ее чуть пожеваны дорогой и временем, лицо едва осунувшееся, но в целом она выглядит такой же хрупкой и красивой, какой он помнит ее. Вот Соня наклоняется вперед, пальцами касается плеча Харриет, смотрит на Ариса. Везучий мальчишка. Ньют ему почти завидует, а Соня продолжает смотреть и улыбаться. Они о чем-то говорят, бурно жестикулируют. Арис, кажется, смущается, Соня приобнимает его за плечи, чуть стискивает их узкими ладонями и поднимает взгляд. Ньют знает, что его поймали — он видит это по тому, как напрягается девичья фигура, как девушка каменеет в одно мгновение, как улыбка тает на ее губах. Она с такой поспешностью отворачивается, хлопает себя косой по плечу, что юноше почти физически больно. Томас бьет его ботинком по ноге. — Говорю же, не смотри, — и носком камень поддевает. — Какой-то ты больно умный, Томми. Ньют злится, бесится, черствым прикидывается. Все дело в том, что девочка по имени Соня ему нравится. Как женщина может нравиться мужчине. Она красивая, женственная и хрупкая, в ней хранятся свет и тепло, это изящество и истинная слабость, которая в их мире является большим промахом, гнилым звеном. Соня кажется чуть странной, едва смешливой и, несомненно, одухотворенной. Ньюту она нравится во всех смыслах. Томас его все подначивает, хохочет, а потом понимает, что друг невесел, даже раздражен, пышет ядовитым неудовлетворением. Томас говорит — пройдет, сотрется. Ньют вдруг напоминает — Тереза не прошла. И друг бледнеет и мрачнеет. И вот теперь Ньют только и делает, что каждый день пялится на Соню, разглядывает со стороны, издалека, ее, такую живую, подвижную, прекрасную и хрупкую, словно хрусталь, собранный по осколкам. Ему только и остается, что разглядывать. — Ньют, хватит, — Томас качает головой, камень с земли поднимает. — Она тебя боится. Я такой страх мало у кого видел. Просто смирись с этим. Друг, конечно, хочет как лучше. А Ньют не может. Просто не может. Его каждый раз обдает холодом, и тошнота по горлу ползет, когда Соня смотрит на него, и взгляд ее становится, словно бездна, алчущая и темная. В ее глазах прозревает такой страх, что Ньюта мутит. Она вся подбирается, щерится, в один миг становясь тенью, призраком, мрачнея, съеживаясь и скукоживаясь. И свет уходит из нее, словно эмоции все выкачивают, жизни лишают. Она превращается в бесформенную тень на земле, на вспоротом, изрытом асфальте. И хочется кричать. Ей хочется кричать. Ему хочется орать. Почему, почему же она его боится? — Нет. — Отрезает, жестко и безоговорочно. Томас жмет плечами, плоский камень в пальцах вертит, катает по ладони. — Упрямый, — друг усмехается, голову чуть задирает, щурится, смотря на тусклое солнце в сером небе. — Они что-то сделали, — вдруг горячечно говорит Ньют. — Это ПОРОК. С чего бы ей меня бояться? Да мы даже не знакомы толком! — Тогда с чего ей тебе доверять, а? — Заткнись, Томми. Томас снова усмехается и швыряет камень далеко-далеко, посылая его в полет отточенным жестом. Он бьется о гладкую поверхность большого валуна и отскакивает куда-то дальше. Ньют опускает голову, ладонями ее сжимает. ПОРОК — это хорошо. О да. Очень хорошо. Юноша складывает руки в замок, пальцы сцепляет и снова глядит на Соню. Та ежится на холодном северном ветру, кутается в прохудившееся пальто, ловит пальцами волосы, что-то говорит на ухо Арису, оттряхивает его куртку, улыбается едва, когда он встает, слова объясняет жестами. Харриет тоже руками показывает, уходит. Соня остается сидеть одна, ковыряется носком большого сапога в земле, глаз не поднимает. Сейчас она кажется беззащитной и какой-то маленькой, худой и бледной, как при болезни. Еще не отошла, не восстановила силы полностью, а может, так никогда не восстановит. Это же ПОРОК. Томас встает и хлопает Ньюта по плечу, кладет свою широкую ладонь, чуть сжимает в сочувствующем жесте. Он открывает рот, хочет что-то сказать, но потом передумывает, смотрит еще мгновение, мнется и все-таки исчезает. Ньют знает, что друг его понимает в чем-то. Вся эта история с Терезой, которую Минхо иначе как сукой и тварью не зовет. Томас кривится, но не возражает. Это ведь правда, шокирующая и откровенная правда. Тереза предала их. И даже ее слезы после, ее просьба, ее мольба — все стирается в порошок, все то хорошее, что есть и ныне прекращает существовать. Томас все еще ходит мрачнее тучи, но после спасательной операции определенно веселеет, даже улыбается. Зато Ньюту все это прибавляет лишь проблем. Он продолжает рассматривать светловолосую фигурку, сжавшуюся под нарастающими порывами ветра. Они спасли их, иммунов, когда казалось, что это почти невозможно. Добрались до штаба ПОРОКа на Аляске, куда всех увезли, сумели проникнуть внутрь, отсоединить от аппаратов своих друзей и знакомых, когда те еще сохраняли разум. Он помнит Соню, слабую и измученную, с большими, лишенными понимания глазами и тупым отсутствующим взглядом. Ньют хотел тогда помочь, но Харриет его оттолкнула. В Соню вернулась жизнь, она стиснула подругу, зарыдала, а потом увидела его и впервые вздрогнула, вздрогнула так сильно, что Ньют понял — дело плохо. Они двигаются от ПОРОКа уже несколько дней и ночей, все еще взвинченные и дерганные. Но Фрайпан, слишком часто оборачивающийся назад, говорит, что погони нет. А Ньют чувствует промозглый ветер, сгустки холодного воздуха, проникающие за шиворот. Он часто трет нос и руки. Но ощущение внутри горячит лучше всякого костра. Ему нравится девочка. Впервые в жизни ему нравится девочка. И так уж выходит, что он этой девочке не нравится. Хуже — она его боится. Плохая комедия, дешевая мелодрама. Он рычит изредка. И Томас с ним говорит часто. Обо всем. О том, что было, что будет, иногда о ней, но тогда разговор полнится дурацкими фразами, рублеными предложениями и нелепыми недомолвками. Ньют хочет Соню — все сводится лишь к этому. Хочет, чтобы она висла на его шее, прижималась к нему, руки грела, в глаза заглядывала. Он просто хочет ее. И ничего не может поделать со странным чувством за грудиной. Томас смеется, качает головой. Влюбился, кажись. Нашел время, однако. А потом друг хмурится, на юг смотрит, который ничем не отличается от севера — холодный, неприглядный, скупой. Соня встает с места и уходит, теряясь в сумерках. Она знает, что он вновь на нее пялился, разглядывал, детали запоминал. Она просто сбегает. Ньют надвигает воротник выше на шею, до кромки волос, и тихо ругается сквозь зубы. Вашу ж мать.

Нет. Нет. Нет. Нет! Просто не надо. Нет, пожалуйста, пожалуйста. Пожалуйста! Нет. Горло хрипит, разбухает, грозит взорваться фонтаном крови. И спазматические рыдания во всем теле, плечи острые, хребет переломанный. Кровь капает с носа, стекает из разбитой губы и большой рваной раны на щеке. И трясет, и колотит. Воздуха не хватает. Крик из глотки, визг ведьмы банши. Не надо! Очертания фигуры зримы, но размыты. Высокая, черная, давящая. Ей хочется орать, кричать, что есть мочи. И кожа под ногтями. Собственная. И красный вкус на языке. Соленый, горький. Кажется, что-то хрустит от удара. Или это треск ткани? Нет, нет, нет, нет, нет. Мантра, скороговорка, считалка. Дальше все будет лишь хуже. Фигура из тени склоняется, и она видит черты чужого лица. Рот открывает, но звуки не выходят. Заглохла, сломалась, сдалась.

Они продвигаются на юг уже несколько дней. Идут через редкий лес, проходят пустынные асфальтированные дороги, но предпочитают долго на них не задерживаться, двигаются дальше, через равнины и небольшие холмы. Местность полна дерна под ногами, сухих кустарников и хмурого, неприветливого неба над головой. На Аляске холодно. И все ребята кутаются в куртки. Томас иногда останавливается, забирает у Минхо бинокль, подкручивает окуляры и долго смотрит вперед, а потом и назад, словно выискивает там что-то. Ньют держится друзей. Но Томас молчит, помалкивает и Минхо, тихий и немногословный после плена у ПОРОКа — он кажется почти чужим самому себе. Вместо этого Ньют часто говорит с Арисом. Юноша смышленый, умный, сообразительный. Он болтает о Лабиринте, упоминает девчонок, иногда в разговоре проскальзывает имя Сони, так, по-дружески, с этим теплом знакомого, почти родного человека. Ньют лишь зубы сцепляет. Мальчишка имеет право так о ней говорить, а он даже не смеет слова ей сказать. Девушка ведь все продолжает его бояться. Они останавливаются на привал, сбиваются в кучу из продрогших ребят, высушенных холодом и долгой дорогой. Томас копается в рюкзаке, зачем-то ищет оружие, проверяет его пригодность. Ньют смотрит вперед. Он понимает друга — скоро покажутся гигантские силуэты мертвых городов. И неизвестно, кто там и что там. Может, люди, а, может, и хряски. К тому же, ПОРОК-то жив, дышит, заражает все кругом. Ньют трет подбородок пальцами, помогает Томасу справиться с оружием. Он замечает, как Минхо проверяет винтовку Харриет, перещелкивает что-то на длинном и тяжелом оружии. Девушка хмыкает, улыбку в складке рта прячет. Ньют находит глазами Соню. Та вместе с Арисом возится со своей винтовкой-близнецом. Она вновь смотрит на мальчишку сияющими глазами. И нет, Ньют не чувствует ни ревность, ни злость. Лишь грусть. Точащую, безысходную грусть. Соня ему слишком нравится, чтобы пугать ее своим близким присутствием. Она нравится ему так, как нравятся редкие люди, как никогда не нравились девчонки, которых он, по правде, совершенно не помнит. Он был равнодушен, глух, безразличен и бесцветен. А потом вот как-то вляпался. Юноша подсаживается к Минхо, который занимается перезарядкой лончеров, стащенных у ПОРОКа. Пальцы его с лихостью умельца порхают по гладкому стволу оружия. У Минхо высокая степень боевой готовности, это вросшее в кожу знание, как надо убивать. Они ведь вернулись за ним. Иммуны — придаток. Да и то большую часть пришлось оставить, тех, кто превратился в овощ, будто лоботомии подвергся. Минхо все еще артачится, сатанеет, почти бесится, иногда в бессилии колотит дерево, пока не собьет все костяшки — Ньют видит, как тряпки, которыми обмотаны ладони друга, алеют, багрянцем наливаются. Минхо ломает себе кости, смещает их, надсадно дышит, от боли морщится, но продолжает наносить удар за ударом, чтобы заглушить ор немочи, свербящий внутри. Дикий и своенравный — ему морду хочется кому-нибудь набить. Иногда даже друзья сгодятся. Томас и Минхо цапаются, когда первый медлит, раздумывает, куда и как лучше идти. Минхо орет, что не останется в такой опасной близости от ПОРОКа даже на минуту. Они почти дерутся, пока Ньют не вырастает между ними своей долговязой фигурой, пока не отвешивает Минхо подзатыльник, и тот так крепко хватает друга за руку, кость ломая, в плоти кроша. Спокойный взгляд Ньюта останавливает Минхо, а юноша успевает кое-что разглядеть в раскосых глазах друга. Там клубится ярость, там бьется бессилие, и там плещется еще одно чувство. Ньют думается, что он ошибается. Но нет. Он знает, что видит. В глазах Минхо — страх. — Валяй, — говорит друг. Ньют голову поворачивает, выдергивая стебель какого-то незнакомого одинокого растения из земли. — Я знаю, что ты хочешь что-то спросить, — Минхо даже взгляд не поднимает, сосредоточенный на лончере. Ньют хмыкает. Да, действительно. Он хочет спросить. Да вот только не знает, как. Тема-то не из приятных. Она из тех, о которых не хочется вспоминать, которые хочется затолкать на самое дно сознания и покрыть пылью. И не касаться. Никогда. Ньют пальцами давит на переносицу. Если он не спросит, то потеряет первую же ниточку. Прости, друг, но ты — единственная надежда. — Минхо, — Ньют стебель крутит, на палец наматывает, — что с тобой делал ПОРОК? И вот тогда друг напрягается. Совсем как она. И вот тогда друг поднимает голову, замирает, пальцы его застывают, обхватывая ствол оружия. Ньют ждет. Минхо молчит, лишь смотрит. Потом встает, сжимая рукой лончер, и кажется таким угрожающим в этот момент. Поверженным титаном. Обесчещенным богом войны. Ньют голову задирает, щурится. — Иди ты на хер с такими вопросами. И Ньют осознает окончательно — другу страшно, друг боится. И дико это принимать. Минхо ведь не трус, не слабак. В нем бесстрашия больше, чем в самом Ньюте. Он безбашенный, просто чумовой парень, лихой, саркастичный, язвительный. А как вытащили его из передряги, выдрали из когтей ПОРОКа, так в молчанку стал играть. Друг, что же с тобой делали? И что делали с ней? Ньют находит глазами светлую макушку. Девушка одна, держит в руках полупустую пластиковую бутылку, косу теребит. И вид такой потерянный, даже разбитый. Он видел, как она вставала ночью, ходила. Соня плохо спит. Ньюту хочется надеяться, что кошмары ей не снятся. Что это просто тревога или нервозность. Но Ньют уверен, что ошибается. Соня боится так же, как и Минхо. И страх ее вполне обрисован. Это он, Ньют. Разговор с Минхо все же происходит через несколько дней, когда друг становится чуть болтливее, чуть ближе к привычному себе. — Зачем тебе это? — спрашивает он, вливая себе в глотку остатки воды. — Из-за нее, — решает признаться Ньют, головой в сторону Сони кивает. — Она меня боится. И я хочу понять, почему. Минхо изучает девушку несколько секунд, сидящую в пыльном, заношенном пальто, с грязными, давно немытыми волосами, возящуюся со шнуровкой на сапогах. Рядом сидит Харриет, смотрит вдаль, подругу локтем толкает, и Соня поднимает голову. Харриет что-то говорит, рукой показывает, Соня поворачивается, смотрит. Минхо пялится еще несколько секунд. Ньют думает: кого он разглядывает больше — Соню или Харриет. Потом друг опустошает бутылку, швыряет себе под ноги, подошвой ботинка давит, ломая с треском. — Забудь. — Что? Ньют не верит, вперед подается. Минхо прямо как Томас. Только тот интуитивно, а у Минхо — юноша уверен — факты есть. — Если она тебя боится, то, поверь, ты с этим ничего не сделаешь. — Но… — Послушай меня, салага, — Минхо смотрит рьяно, — они показывали мне всякую хрень. Картинки в мозгу. И это было до усрачки страшно. Я никогда не думал, что могу так бояться. Но сердце лезло в горло, блевануть им хотелось. Это был пиздец, Ньют. Я не чувствовал себя так, даже когда остался в Лабиринте на целую ночь в компании тех тварей. Я бы лучше трахнул гривера, чем пережил все это. — Хочешь сказать, — Ньют рукой ведет, — что ее пугали мной? Она ведь меня боится. — Если она тебя боится, то у нее есть причины. Как и у меня есть причины, чтобы больше не говорить на эту тему. Минхо встает на ноги, штаны от земли отряхивает, смотрит на друга, жмет плечами и уходит. Ньют остается сидеть, глаза на Соню косит. Она его боится. Это так ощутимо, так очевидно, так просто. Значит, ПОРОК устроил что-то иммунам. Не просто мозги их выкачивал, выделяя серое вещество для лекарства, но еще и это. Зачем? Ньют не уверен, что хочет знать. К херам все это. Ему бы лишь найти способ не пугать ее, справиться с этим внушением, забелившим все глаза. Он не знает, что там могло быть — в ее снах, в картинах в ее мозгу, в тех образах, что душили ее, и какую роль в этом играл он. Ньют кулак ко рту прижимает, с силой на губы давит. Надо что-то делать. Пытаться.

Он тащит ее по доскам, и занозы цепляются за кожу, вонзаются в нее деревянными иглами. Голова бьется о ступени, рыдания давят горло, крика больше нет. Она пытается зацепиться пальцами, но только ломает ногти, рвет с мясом. Остается безымянная пустота и никаких ориентиров. Тело болит, не слушает, кровь с шумом циркулирует в висках, таранит натянутую, измятую кожу. Она не чувствует ничего. Ни биение пульса, ни набат сердца. Ей кажется — умирает, одной ногой уже там. Поэтому острое, как лезвие ножа, чувство боли удивляет ее, нежели пугает. Ей казалось, что боль она испытывать уже не в состоянии. Перешагнула порог, где-то там, за гранью. Но гвозди вколачиваются в плоть с дробящим звуком, пробивают ладони, входят под ключицами, припечатывая девичье тело к доскам. И тогда она понимает, сквозь агонию и ад, дрожа и желая умереть — это только начало.

Ньют осознает, что превращается в зависимого. Девушка, ее образ, светлый лик въедаются в его память, в него самого. Ему хочется видеть ее улыбку, и ясный взгляд зеленых глаз, пропустить волосы сквозь пальцы, эти пшеничные косы, ощутить тепло ее дыхания, почувствовать доверительный жест. Он влюбляется на полную катушку и совершенно не знает, как жить с этим чувством. Он юн, не зрел в полной мере, в его груди еще бьется максимализм и хочется жить прямо здесь, прямо сейчас. Но Соня продолжает шарахаться от него все с тем же оглушающим постоянством. А Ньюту не хочется опускать руки. Холодный пистолет оттягивает вниз ремень его штанов. Но оружие становится необходимостью. Это чувствуют все, это витает в самом воздухе, забивает носоглотку и легкие опасностью, человеческой отравой. В одном из заброшенных ветхих домишек — видимо, на этом месте была когда-то деревня, а сейчас стоят лишь каркасы домов да обгорелый фундамент — он находит мачете. Достаточно острое, местами ржавое, но режет хорошо. Тяжелит руку, но в ладонь ложится ладно. Ньют цепляет его на спину и идет. Холодное оружие всегда нравилось ему больше, чем огнестрельное. Впереди высятся очертания города: пики небоскребов и горы песка. Скоро он начнет цепляться на язык, льнуть к ресницам, бить по щекам. Совсем скоро жар заполонит все пространство кругом. Но пока под ногами твердая земля, дерн и камни. Томас слышит журчание воды, Арис видит ручей, рукой показывает, кричит. Ручей теряется среди куцых кустарников и высокой травы. Совсем мелкий, петляющий по равнине, берущий свой исток в расщелине среди небольших скал, вырастающих пологой грядой, слишком низкой, чтобы носить название гор. Ребята наполняют бутылки, умываются, плещут водой на лицо. Кажется, Ньют слышит смех Харриет и звонкий голос Бренды, Томас зарывается лицом в воду, жадно хватает ее губами, Минхо заляпывает себе всю рубашку брызгами, и Харриет вдруг предлагает ее постирать. Ньют лишь бровь изгибает, в кулак усмехается. Сам он почему-то не чувствует никакого ажиотажа, словно губы его не трескаются на ветру, а глотка не пересыхает. Юноша голову поворачивает и замечает светлую макушку, удаляющуюся по склону вверх. Соня идет к скалам, где начинает свое течение ручей. Ньют думает лишь мгновение, а потом двигается за ней. Он говорит себе, что не может оставить ее одну — это опасно. Но понимает, что надеется на разговор. Он обязан с ней поговорить. Всенепременно. Юноша переступает с камнями на камень, когда тех становится все больше и больше, и они укрупняются в размерах, наваливаются друг на друга, теснятся и толкаются. Подошва его ботинок оставляет мокрый след. Ньют подбирается к девушке тогда, когда она уже увлечена умыванием. Он замирает в кустах и наблюдает, понимая, что занимается подглядыванием. Надо бы выйти, заявить о своем присутствии, но он просто стоит и смотрит. Несмотря на резкий ветер, Соня стягивает со своих плеч пальто, оставаясь в легкой светлой футболке. Она присаживается на корточки и плещет воду на руки — мокрая кожа тут же начинает покрываться мурашками. Девушка распускает волосы, и тогда Ньют понимает, насколько они у нее длинные, щекочут самую поясницу. Соня разувается, закатывает штаны до острых колен, заходит в ручей и наклоняется. Она мочит светлые локоны, зарывается пальцами у корней волос, массирует кожу головы. Вода заляпывает футболку, делая ткань прозрачной, заставляя прилипнуть к коже и очертить мягкую, округлой формы грудь с розовыми ореолами сосков, кнопку пупка и ребра. Ньют понимает, что девушка слишком худа. ПОРОК, сука, ПОРОК. Но, несмотря на всю ее худобу, она остается привлекательной и красивой. Сейчас он понимает это отчетливее всего. Вода придает свежий цвет ее лицу, смывает дорожную грязь и пыль, проясняет глаза. Волосы липнут к спине, окончательно моча футболку. Ньют осознает, что пялится на девичью грудь, манящую под тонкой тканью, так и просящуюся в его ладони. Он закрывает глаза, шумно выдыхает. Только бы она не начала раздеваться дальше. Но девушка словно мысли читает. Она берется за пуговицу джинсов, вынимает ее из петли, и тогда юноша осознает, что стоять сокрытым более нельзя. Он и так видел слишком много. Ньют делает шаг к ручью, выходит из укрытия, и кусты бьют его по плечам, за одежду цепляются. Соня вскидывает голову. Ему хочется сохранить этот момент в памяти. Когда она стоит вот такая: чистая, прекрасная, невинная, речная нимфа с большими глазами, когда волосы ее раскиданы по плечам, мокрые и тяжелые, давят на грудь, видимую под тканью. Она кажется такой красивой, такой ирреальной, словно видение, его воплощенный бред. Проходит секунда, другая, и тогда девушка меняется в лице. Она вдруг вся белеет, губы в одну линию стягивает, делает шаг, еще один, назад пятится, зацепляется за что-то, в воду падает. Ньют замечает, что она начинает дрожать, трястись как в лихорадке. С этим надо что-то делать. С этим, мать вашу, надо что-то делать! — Соня, — как можно тише, как можно ласковее, руку раскрытой ладонью вперед вытягивая, — не бойся меня. Я не обижу. Она что-то шепчет — он не может разобрать. Повторяет и повторяет, и снова повторяет, сбивается на полуслове, а потом опять. Ньют делает шаг вперед, потом еще один и, наконец, разбирает. — Уйди, — а губы синеют от холодной воды и подувшего ветра, — уйди, — то же самое слово, вновь и вновь, — уйди. — Соня, — он произносит ее имя с нежностью, которую действительно испытывает к этой девушке, с тихой лаской букв и звуков. В нем бьет тепло, желание прогнать этот ненормальный, панический страх из девичьих глаз. — Нам нельзя ходить по одному. Это опасно. — Убирайся, — она головой качает, движется к берегу, ползет, создавая всплески, баламутя воду, чуть приподнимаясь и снова падая. Ньют наблюдает за ней с горечью, с такими рвущими эмоциями. Он ненавидит все, что связано с ПОРОКом, испытывает такую ярость, что вполне может озвереть. А она винтовку хватает, наставляет на него. И теперь наступает очередь Ньюта пятиться. — Уходи. Проваливай. — Соня… — Оставь меня одну! Юноша стоит на плоском камне с поднятыми руками, раскрытыми ладонями. И она, вся мокрая, замерзающая, синеющая, не выпускает из хладных пальцев громоздкое оружие, прикладом на плечо давит, готовая стрелять. В ее взгляде — решимость и страх. И все это граничит с диким безумием. Ньюту больно. Что такого они могли ей показать? Во что она верит с такой отчаянной силой, что готова его убить, чтобы защитить себя? Какую боль он причинил ей в тех образах? За что ему просить прощения? И почему он? Он ведь увидел ее впервые, когда прошел всю Топку и, признаться, эта девушка понравилась ему сразу. Вряд ли он знал ее в той жизни до Лабиринта. А даже если и знал, он не способен на зверства. Он верит в это. Он не способен. Она не должна его так бояться. — Послушай… — Я знаю, что ты сделал! Что ты сделал со мной! Я помню это! — кричит, срывается. — Поэтому уходи! Пожалуйста, — и так тихо, почти рыдания, готовые согнуть пополам. — Уйди, Ньют. — Я не мог… — Ты сделал! Он вздрагивает от пронзительного голоса, от этого крика, бьющего по барабанным перепонкам, высокого и хлесткого, от того, как напряжена фигура, как искрят чужие глаза тотальной решимостью на грани. Он что-то сделал. Он не хочет верить. Он что-то сделал. Он действительно что-то сделал? Или ПОРОК внушил ей это? Ньют закрывает глаза, ищет чувства внутри себя, щупает ощущения. Нет, он уверен в себе, уверен в том, что боль этой девушке причинить он не смел. Никогда. Ни за что. А она дуло винтовки не опускает, вся ощетинившаяся, готова драться до крови, до жизни, до смерти. — Я ухожу, — говорит он. — Ухожу. Разворачивается, спрыгивает с камня, оставляя за своей спиной девочку с вздрагивающими плечами и с дерущими грудь рыданиями. Ее плач стоит в его ушах долго, стоит тогда, когда он приходит к ребятам, и Томас смотрит на него, хмурого и острого, словно сухой сук. Ньют что-то сделал с Соней.

Он долбится в ее тело равномерными толчками, почти не соприкасаясь бедрами и едва держа руками, остро впиваясь в кожу пальцами. Кости ключиц бьются о гвозди — железо не дает съехать вниз. Плакать, рыдать и кричать она больше не может — горло распухло так, что невозможно издать даже звук. Лишь тихое скуление сквозь разбитые губы. Все тело — сгусток боли. Что страшнее: гвозди или член — она не знает. И терять сознание так хочется. Бесконечно, постоянно, быть не здесь, там. Но он вкалывает ей что-то время от времени, вводит внутривенно между актами насилия. Промежность горит, пылает таким жаром ада, что желание ничего не чувствовать превращается в необходимость. Сломанные кости, разбитое тело, изрешеченная кожа, чужая сперма, хлюпающие противные звуки. И металлические глаза. Хуже всего глаза. Бездушные, полые, выжженные. Глаза без сердца.

Ньюта начинает преследовать навязчивая идея. Это как мошкара, противное насекомое, которое мельтешит перед глазами, так и норовит впиться в плоть, проникнуть в мозг. Юноше начинает казаться, что во всем происходящем есть какой-то смысл. Он лежит ночами, изучает небо, то звездное, то голое, и пытается понять, на что он на самом деле способен. Вся жизнь до Лабиринта отсечена безжалостной рукой врачей из ПОРОКа. Он не помнит ни себя, ни родителей, ни того, что делал и кем был. Рациональность, разум твердят ему, что это невозможно. Он не из тех, кто причиняет боль, кто глумится над другими, порождает такой страх, который юноша видит в ее глазах, эту панику с губ. Соня похожа на загнанное животное, на косулю, которую окружают львицы. Ньюта тревожит это. А еще больше его тревожат ее слова. Сделал ли он что-то с ней? Юноша меняет свое поведение. Даже Томас подмечает, что друг прекращает постоянно пялиться на девчонку. Сначала Томас говорит это легко, с улыбкой, словно подначивает, а потом понимает, что Ньют действительно перестает. Он теперь не поднимает голову, не смотрит в сторону Сони, не следит за каждым движением, не твердит о том, что она ему нравится. Он становится безразличен. И это безразличие пугает его самого. Даже девушка иногда оборачивается, глядит, будто ей пусто без его глаз на ее фигуре. Нет, она же радоваться должна. Он же сделал с ней что-то такое, о чем она помнит, а он даже не ведает. Ньют злится. Теперь его пугает он сам. Теперь он не верит сам себе. И это — паршивое чувство. ПОРОК настигает их на подходе к гигантскому мегаполису, заваленному песком. Никто из ребят не ожидает, что звук ревущих двигателей гигантских аэростатов разрежет воздух над их головами, что посыплются солдаты, черными точками падут на землю, встанут и накинутся на них. Томас командует бежать, прятаться. Не отстреливаться, а бежать. Он подгоняет всех, рычит, орет. Энергия бьется и клокочет в нем на драйве, на адреналине. Ньют проносится мимо друга. Минхо все-таки останавливается, вскидывает лончер, выпускает пару зарядов. Рядом с ним замирает Харриет, стреляет из начищенной винтовки, и пуля проходит сквозь голень одного из солдат. Томас кричит им, и друзья несутся во весь опор. Но не всем так везет. Кого-то мужчины в форме хватают, тащат к аэростатам, брыкающихся и вырывающихся. Никто за ними не вернется. Таков приказ Томаса. И, как бы Ньюту не было противно и тошно, друг прав. Если они хотят жить, поворачивать назад ради чужих судеб нельзя. Они скрываются в сваленном небоскребе, разломанном напополам и увязшем в песке, скатываются с насыпи. Ньют видит, как его друзья один за другим исчезают в черной дыре. Он тормозит на самом входе, оборачивается, и для юноши это становится ошибкой. Он узнает ее моментом. То ли по волосам, то ли по фигуре, то ли потому, что это просто она. Соня брыкается, отбивается, но солдат хватает ее за ноги, тащит по земле. Когда девушка вырывается особенно рьяно, он бьет прикладом автомата по ее лицу. Соня затихает. И, кажется, всхлипывает. Ньют не понимает, как слышит на таком расстоянии, но всхлипы ее глотки ему точно знакомы. Он рукой хватается за камень, орет в самый низ. — Минхо! Лончер! Друг не понимает, на Томаса смотрит. — Живо! Или я пойду туда без него! Минхо не думает. Он швыряет оружие Ньюту, и тот ловит его, ловко и быстро. Пистолет слишком мал, а мачете требует ближнего боя. Ньюту же необходим выстрел. Убивать он не хочет — не из таких. Поэтому он прицеливается и жмет. Солдата бьет мощным зарядом тока, Ньют швыряет лончер на землю, бежит со всех ног. Соня рыдает с этими расширенными глазами на пол-лица, когда он склоняется над ней. Кажется, повторяет, что не хочет туда, твердит слово «нет». Ньют лишь сглатывает ком. И глаза, такие огромные, такие большие, будто нечеловеческие. Она напугана больше, чем можно ожидать. Это что-то сродни шоку. Обычно такими глазами она смотрит на него. Ньют поднимает ее на ноги, и взгляд ее начинает проясняться. Он толкает девушку за свою спину, все еще странную, не пришедшую в себя. Юноша достает острое железо и выставляет вперед. Он готов защищать Соню, пока она не скроется в раскрытом рте здания. Он готов стоять здесь и биться. Когда она приходит в себя, все еще с мелкой дрожью в руках, то смотрит на Ньюта с огромным удивлением, таким искренним, что это даже раздражает. — Уходи, — говорит он. — Беги. Я не дам им забрать тебя снова. — Юноша видит, что она медлит, что хочет что-то сказать, поэтому орет. — Быстро! Соня вздрагивает, но подчиняется. Разворачивается и исчезает, оставляя след сапог на песке. Ньюту же не приходится драться. Лишь рвануть за девушкой следом, петляя, чтобы избежать пуль и бьющего заряда электрического тока. Когда он скатывается по насыпи песка в самый низ, отплевывается и отфыркивается от пыли, то ему помогают подняться две пары рук. Минхо и Томас. Первый называет его гребнутым шенком, второй лишь качает головой. Ньют поворачивается, смотрит на Соню, которую едва приобнимает Харриет. А девочка глядит на него во все глаза, так прямо, так откровенно. Она смотрит впервые без этого страха, лишь с удивлением и неверием. Ньюту бы радоваться. Но вместо этого он сплевывает на землю сгусток крови и отворачивается. Они бродят по зданию несколько часов, останавливаются иногда. Ньют видит, что Томас и Бренда о чем-то тихо переговариваются, Арис и Фрайпан сидят рядом, Харриет проверяет оружие, а вот Минхо говорит с Соней. Его это удивляет. Но юноша не придает этому значения. Они светят фонариками, которые находят в рюкзаках, на стены и пол. И, в конце концов, решают остановиться на ночлег. Ньют вызывается дежурить первым. Он садится, приваливаясь спиной к холодной стене в нескольких метрах от ребят, щелкает фонариком время от времени, пуская столп света в потолок. Она подходит совсем тихо, но юноша слышит, на лицо светит, и она руки вскидывает. Соня кусает губу, смотрит прямо, присаживается рядом аккуратно. Не так близко, как раньше Ньюту хотелось, но все же. Она вдруг перестает шугаться его. Это потому, что он тут погеройствовал? — Я говорила с Минхо, — произносит, в пол глядит, руками за камень холодный держится. — Угу. — Мы говорили о том, что делал с нами ПОРОК, — и вот тогда юноша проявляет интерес, глаза косит. — Я спросила у него, насколько реальны те картины, что мы видели, пока находились в состоянии то ли комы, то ли сна. Он сказал, что думал об этом. Потому что его картины были не менее ужасны, чем мои. И он считает, что это все-таки была ложь. — Соня замолкает. Ньют перестает щелкать фонариком, просто смотрит на девушку, молчит, ждет, когда она наберется смелости. — Я стала думать. Вспоминать. И пришла к выводу, что Минхо прав. Если бы со мной в действительности было то, что я видела, то на моих плечах должны были остаться следы от гвоздей, страшные колотые раны. Но их нет. Более того, думаю, что мои руки могли вообще перестать функционировать. Но это не так. И ты.. — быстрый взгляд на юношу. — Наверное, ты все же не способен на то, что я знаю. — Что я делал с тобой? — Зачем… — Скажи. Соня глубоко вздыхает, собирает воздух в легких и задерживает его. Она прикрывает глаза на мгновение, выдыхает, глядит куда-то в густую, клубящуюся тьму помещения. — Ты бил меня. И насиловал. Сильно и жестоко. Я помню ощущения, помню боль, помню, каким было твое лицо. Ньюту хочется материться, долбить кулаками в стену. ПОРОК снова играет, издевается, заставляет мерещиться фантомам и верить призракам. Очередная проверка для мозга иммунов? Так что ли? Ньют уже слишком запутался во всей этой хрени, чтобы хоть как-то думать и что-то считать на этот счет. Соня сидит рядом, молчит. Он протягивает руку, сжимает ее ладонь. И девушка голову поднимает, на него глядит. — Прости. — Я не думаю… — Послушай, — он замолкает на мгновение, словно боится продолжать дальше, — я не такой. Я не знаю, каким я был. Но сейчас я не такой. И нынешний я никогда подобное с тобой не сотворит. Я не знаю, кем я был, Соня. ПОРОК ведь лишил нас памяти. Но я знаю одно — тот человек, что прошел Лабиринт и Топку не способен на то, о чем ты говоришь. А внутри это чувство странное, двоякое, двуличное. Ньют понимает, что действительно безвестен сам себе, что жизнь у него по кускам, что память отрезана, прикрыта черным полотном. Так кем же он был? Может, дикарь в нем сидит? Может, монстр внутри спит, наружу рвется? Он прислушивается вновь, щупает, но находит лишь привычный страх и тепло по отношению к этой девочке. Пусть все кошмары остаются там, за поворотом — и причины, из-за которых ПОРОК совершает все эти вещи, и вся правда о прошлом. Есть ведь настоящее, и в этом настоящем необходимо жить. — Ты больше меня не боишься? — тихо, совсем тихо. Вместо ответа Соня ныряет под его руку, жмется к боку, устраивает голову на груди, там, где гулко бьется сердце. — Ты теплый, — бормочет она, закрывая глаза. Ньют сидит и улыбается.