Осенняя ночь

Ночь. Пустынное шоссе. Подступающий к нему лесопарк. Ветер шумит в невидимых в темноте ветвях, срывая с них листья. Пахнет дождём. Волосы и одежда Уилла Грэма – чуть влажные; судя по всему, он действительно попал под дождь, хоть и несильный. Уилл вздрагивает, только сейчас чувствуя сырой холод этой ветреной осенней ночи. Где он? Как сюда попал? Опять ходил во сне? Грэм помнит – вечером (этим вечером?) он приехал домой к Ганнибалу Лектеру. Хотел поговорить, хотел не чувствовать одиночество… хотя бы ненадолго… Ганнибал, кажется, был рад его внезапному визиту: накормил изысканным (как всегда) ужином, напоил – дорогущим, небось – вином и, сославшись на то, что уже поздно, строго-настрого запретил ехать обратно и уложил у себя в гостевой спальне. Уилл уже давно не доверяет Ганнибалу Лектеру так, как поначалу – но всё равно пришёл именно к нему. Потому что больше просто не к кому. Потому что кем бы Ганнибал ни оказался на самом деле – Уилла он убить точно не пытался… во всяком случае, пока что. Вроде бы, не пытался. А теперь, получается, он сбежал во сне. Сбежал от Ганнибала? От того, кем он может оказаться… или от своих мыслей о нём, в которых отдавал себе отчёт только на грани сна и яви?.. Уилл хмыкает – и снова ёжится от холода. Темнота кажется осязаемой, она подступает со всех сторон, хочет его поглотить… и Ганнибал – единственный оплот реальности в жаждущей, алчной темноте – остался где-то далеко позади… …Шорох и тихие шаги на лестнице не будят Ганнибала Лектера. Он не спит, глядя, как ночь вливается в пустынные улицы, ветвящиеся дороги и тропинки, в лес, темнеющий за окном. Чернила, вспрыснутые в кровь, ежесуточный яд, ежесуточная расплата. Ноты новой увертюры, записанные на паре листков, выглядят схоже – мгла, пролившаяся каплями на бумагу, ей предстоит ожить под искусными длинными пальцами. В стекле отражается единственная лампа, не добавляя света своей удвоенностью. Кажется, он ждал этих шагов. Они стекают за порог, звук следует за своим хозяином, следует за Уиллом Грэмом, сливается со звуком прикрываемой двери. Вскоре Уилл стоит на подъездной дорожке, немного растерянный, растрёпанный, что видно даже со второго этажа в тусклом свете фонаря под крышей крыльца. Впрочем, доктор Лектер никогда не жаловался на зрение. Как и на слух. Но похоже, у Уилла есть план, куда идти. Во всяком случае, у той его части, которая сейчас не спит. Он отворяет калитку и выходит на ночное шоссе. Ганнибал поднимается и выключает свет. Бесшумно спускается по, кажется, еще тёплым следам Грэма. Касается перил рукой там, где их касался Уилл. Воздух сырой, и кругом только шелестящая осенними листьями темнота. Но идти за лунатиком не так сложно. Этот предпочитает держаться дороги. Видимо, самосохранение не может полностью отключиться и позволить Уиллу Грэму заблудиться. Он довольно уверенно ступает по середине шоссе, а Ганнибал отступает к обочине в тень деревьев ровно настолько, чтобы успеть оттолкнуть его от возможной припозднившейся машины. Он идёт за ним довольно долго, около получаса, по своим прикидкам. Наконец Уилл останавливается. Задирает голову к небу. Звёзды сегодня играют с облаками, ныряя в них и снова сияя на октябрьском бархате ночи. Ганнибал вдруг вспоминает: Мише нравилось смотреть, как звёзды играют в прятки, а он называл ей имена, выучив их очень рано… Он замирает. Они с Уиллом тоже играют в прятки, друг с другом и сами с собой. Грэм принюхивается к воздуху, будто сбившаяся с пути, но не растерявшая навыков гончая, чующая зверя. Быть может, снова чувствует своего оленя. А может, обнаружил присутствие Ганнибала… Лектеру кажется, что он долго мог бы наблюдать так за Уиллом, наполовину потерявшимся в мире своих снов и кошмаров: он завораживает, пленяет. Ганнибал наклоняет голову, смотря на убегающую в лес тоненькую тропинку, чтобы Уилл не почувствовал взгляд. Своего оленя. - Кто здесь? – Уилл вздрагивает, ощутив чужое присутствие. Оно несёт опасность, но Грэм не может понять – опасно ли оно ему. Хищник… сильный, безжалостный хищник… будь он зверем или человеком… но что он хочет от Уилла Грэма? И – реален ли он, не является ли очередной галлюцинацией? Уилл напрягается, вслушивается в ночь, остро жалея, что у него нет сейчас с собой пистолета… или хотя бы ножа – чего угодно. Впрочем, нужно ли здесь оружие… и – помогло ли бы оно? Хищник не нападает… выжидает в темноте… выжидает – чего? Кто он – древний кровавый бог из сновидений, зверь, человек? Вряд ли это зверь. Здесь всё-таки лесопарк, а не чаща. Насчёт древнего бога Уилл не может сказать с такой же уверенностью. - Кто здесь? – чуть громче повторяет Уилл, чувствуя, как на висках выступают капли пота. Ганнибал не спешит с ответом. Так трудно отказать себе в удовольствии понаблюдать за Уиллом еще немного… Он будто запутался в этой темноте, она вливается в его сновидения, окрашивая их в те же тона, делая неотличимыми от реальности. На Грэме белая футболка под распахнутой джинсовой курткой, и это единственное светлое пятно в окружающем пейзаже, когда он поворачивается – убывающая луна должна взойти позже. Сам Ганнибал одет во все тёмное, тень среди колеблющихся теней ночного леса. Уилл точно жалеет, что не взял с собой пистолет, рука инстинктивно тянется к поясу, скользит по пустоте, не находя того, что помогло бы обрести уверенность. Но через пару минут уже кажется, что отсутствие оружия не помеха, и Грэм способен броситься на нападающего с голыми руками… если тот будет нападать. Лектера это не устраивает, он не собирается причинять Уиллу зло. Пока уж точно. Он медленно ступает к шоссе из-под тени деревьев, одновременно произнося, чтобы не спугнуть свою дичь: - Это я. Фигура Ганнибала плохо различима в темноте, но негромкий глубокий голос не спутать ни с чьим… Уилл резко выдыхает – то ли от облегчения, то ли от… понимания?.. Ночь будто срывает покровы, за которыми они оба прячутся днём; Ганнибал Лектер прячет свою истинную сущность, а Уилл Грэм – влечение к Ганнибалу… Когда сон ещё не до конца отпустил из объятий, это влечение ощущается особенно остро – и сейчас как раз такой момент… и впервые в такой момент Ганнибал находится рядом с ним. И впервые Уилл окончательно уверен – Ганнибал опаснее всех тех, с кем ему доводилось иметь дело до сих пор… и хотя от этой мысли по позвоночнику пробегает холодок страха, Уилл понимает, что не испытывает желания отстраниться, спастись от хищника, обезвредить его… …и по-прежнему испытывает влечение. Кажется, оно стало ещё сильнее. Ещё острее. И дело не столько в том, что его влечёт опасность, сколько в том, что какая-то часть его души тянется к тьме, которую он чувствует в Ганнибале, которую, кажется, чувствовал всегда, но полностью осознал только сейчас, на грани сна и реальности, в холодной ночи… Тянется к тёмной бездне, в которую так сладко будет упасть… Уилл не делает шаг навстречу Ганнибалу – только чуть качается вперёд, словно и правда собирается упасть в бездну. Мелькает мысль, что если Ганнибал хочет его убить, сейчас это будет довольно просто сделать – как и убедить потом следствие, что доктор Лектер понятия не имел, куда ушёл ночью из его дома Уилл Грэм… Уилл замирает на долю секунды – и всё-таки делает шаг вперёд. К Ганнибалу. Наверно, он может убежать. Наверно, это следует сделать – потому что в драке он сейчас Ганнибалу точно не противник. - Ты, - непослушными губами произносит Уилл, пытаясь вглядеться в неразличимое в темноте лицо. – Ты шёл за мной? Ганнибал тянет носом воздух. В нём что-то неуловимо меняется, он становится более пряным. Оттенок смешивается с запахами осенней листвы, зарытыми в ней желудями, запахом коры, шерстью спящей в дупле белки – даже двое посторонних, кажется, не тревожат ее сон. Этот запах исходит от Уилла… Лектер делает ещё пару шагов в его сторону, и запах становится сильнее. Это будоражит Ганнибала. - Да. Хотел убедиться, что с тобой всё будет в порядке. Что не навредишь себе. И никто… тебе не навредит. Уилл стоит перед ним сосредоточенный и растерянный одновременно. Привычным жестом запускает пятерню в кучерявые волосы. Ганнибалу хочется сделать то же самое… с волосами Уилла. В глубине леса что-то шуршит. Не иначе, ночной охотник напал на след жертвы. Свою жертву Ганнибал уже выследил, вот только жертву ли… - Ты ведь уже проснулся. Вернёшься в дом? Слова Ганнибала – такие разумные, такие правильные… Но Уилл всё равно чувствует – рядом с ним стоит опасный хищник. Принюхивается, вбирает в себя его запах, запах своей жертвы… будь сейчас день, будь сознание Грэма полностью ясным – он едва ли сумел бы это почувствовать… Уилл делает ещё шаг вперёд. К своему хищнику, к объекту своего влечения. Теперь они стоят совсем близко друг от друга… наверно, сейчас Ганнибал чувствует его запах ещё лучше… - Да… да, конечно, вернусь, - говорит Грэм вслух. Не думать о том, что нашёптывает подсознание, цепляться за реальность, сосредоточиться на том разумном докторе Лектере, который с ним разговаривает, не на том, кто скрывается под его личиной, кто наблюдает сейчас за своей жертвой, наслаждаясь её нежеланием сопротивляться… …Не на том, что он хочет Ганнибала – кем бы он ни был. - Кажется, я проснулся ещё не до конца, - Уилл издаёт нервный смешок, проводит рукой по вспотевшему лбу и поворачивается лицом к лесопарку. Поворачивается спиной к Ганнибалу, окончательно открывается перед своим хищником. – Всё время такое чувство, будто за мной кто-то наблюдает... За ним наблюдает только Ганнибал… не думать об этом, не думать. Он просто делится своими иррациональными страхами со своим другом и психиатром… с другом и психиатром… ведь так?.. Уилл не успевает понять, когда Ганнибал подходит к нему вплотную и смыкает руки на его талии, уверенно притягивая к себе. Воздух уплотняется, наэлектризованный страхом и… За пару секунд до этого Лектер стоит, склонив голову набок, будто хищная птица, исподволь примеряющаяся к жертве, слушает своего пациента и друга, а через мгновение тот оказывается в её лапах. Теперь Ганнибал может сколько угодно вдыхать запах Уилла, так близко, как хочется, касаясь лицом чуть влажных темных кудрей. Грэм крупно вздрагивает в его руках, но его лишь крепче сжимают в объятиях. Уха касается низкий шепот, впервые ставший настолько тактильно осязаемым. - Помочь тебе проснуться, Уилл? По позвоночнику Уилла проходит дрожь – дрожь, имеющая уже мало общего со страхом. Нет, страх не ушёл до конца, Уилл всё больше уверен, что попал в лапы к опасному хищнику; но влечение сильнее, и это влечение – не только сексуальное. И Грэм сдаётся – своему влечению, своему хищнику, зовущей сладкой тьме… Он расслабляется в сильных руках Ганнибала, откидывается спиной к его груди, прикрывает глаза – жертва, признавшая себя побеждённой и покорно подставившая горло победителю. - Помоги, - хриплым полушёпотом выдыхает Уилл, сдаваясь окончательно. – Помоги мне… Ганнибал… Сорвавшееся с губ имя Лектера – словно подписанная капитуляция… - Дождём пахнешь… - говорит Ганнибал, проводя носом от челюсти Уилла до виска, словно обнюхивая. – И ночным шоссе. Уилл не может прогнать ощущение, что пахнет ещё и страхом – хоть, может быть, и не сильно – но не говорит этого вслух. И Ганнибал принимает его невысказанный страх, обнимая за талию крепче, едва ощутимо касаясь губами шеи над воротником рубашки, там, где бьющаяся жилка пытается найти укрытие в материи – то ли заблудившийся ветер, то ли прикосновение. Уилл слышит почти беззвучный стон и не сразу понимает, что этот стон – его собственный. Стон желания, стон обречённости… касаются кожи сухие тёплые губы, обжигает дыхание – запутывается в тёмных кудрях, у виска, будто невидимая пуля, скользит дальше к затылку, губы прихватывают тонкие волоски на загривке, рука, опоясывающая живот, становится горячей… - Уилл… - Я… я здесь… Ганнибал… - Уилл сам не понимает, что говорит – он здесь… а что, может быть не здесь?.. Вокруг темно, и в темноте всё кажется простым и правильным… и невозможно выстроить привычную стеклянную стену, невозможно отгородиться официальным «доктор Лектер»… Невозможно… невозможно. - Здесь… - эхом отзывается Ганнибал, целуя ощутимей, почти не двигаясь – но его рука забирается Уиллу под рубашку, касается тёплой спины снизу. Запах Уилла пьянит, он весь как грациозное животное, которое редко увидешь днём, зато ночью можно прикасаться, гладить по поджарым бокам, спине, чувствуя пальцами, как тянутся волоски к коже другого, словно переговариваясь на своем языке. Дыхание Грэма становится тяжелее; он чувствует, как горячий туман заволакивает голову, как ноги становятся чужими и непослушными, и, пытаясь удержать равновесие, заводит одну руку назад и кладёт её на бедро Лектера. Тот выдыхает ему в затылок, плотнее прижавшись пахом к ягодицам, гладит рукой по горячему боку, а второй накрывает ладонь на своем бедре. Уилл переплетает пальцы – стеклянная стена давно рухнула, рассыпалась острыми осколками, хрустит ими под подошвами ботинок, прорезает их, ранит ступни до крови – и стонет чуть громче, чувствуя, как прижимается сзади горячая твёрдая плоть, ощутимая даже сквозь слои ткани. - Уилл… - Ганнибал снова произносит имя Грэма, скользит ладонями ему на грудь, проходится по тут же заостряющимся соскам – маленьким комочкам плоти, притягивающим к себе ночь, будто искорки мотыльков. Губы целуют шею настойчивее, но всё еще чувствуется некоторая отстраненность, сосредоточенность каждого на своих ощущениях, медленное пробование друг друга. Потом Ганнибал начинает расстегивать рубашку Уилла одной рукой, вторую по-прежнему держа на ладони Грэма на своем бедре. Темнота окружает, поглощает, соблазняет, проникает в душу и разум… Жаркая, развращающая темнота… Уилл сжимает зубы, глуша тихий стон – словно боясь спугнуть темноту, боясь спугнуть раздевающую его руку Ганнибала. Лектер стягивает с него рубашку, оставляя полуобнаженным, ласкаемым ночным сыроватым воздухом, и почти сразу вновь прижимает к своей груди. Спустя ещё несколько мгновений спину, загривок, плечи Уилла начинают целовать, вылизывать каждый позвонок, впадинку, Ганнибал будто смакует его, как мог бы смаковать редкое блюдо по старинному, почти утраченному рецепту. И в то же время в этом что-то неизмеримо большее. Он пьёт Уилла. Эту непокорную дикую сладость. Пьянящую, вызывающую зависимость. Привязанность. - Ты восхитителен… - Ты… тоже… - Уиллу хочется сказать «Ты сводишь меня с ума», но эта фраза – то ли неуместная и неправильная, то ли, напротив, слишком правильная, и он не произносит её; только наслаждается поцелуями, лишающими его последних остатков самообладания. Процеловав, кажется, всю спину, до последнего кусочка, Ганнибал разворачивает его к себе лицом, смотрит в серые, цвета осеннего полусумеречного неба глаза, почти совсем чёрные сейчас, отражающие немногий заблудившийся в ночи свет и тлеющее желание. Гладит Грэма по щеке, потом накрывает его рот поцелуем, глубоким и таким же пробующим. Ускользают последние остатки воли, Уилл чувствует себя марионеткой, полностью покорной воле Ганнибала… или он чувствовал так и раньше?.. Во снах, когда спадают прячущие завесы реальности… Он обнимает Ганнибала, кладёт руки ему на спину и закрывает глаза – размыкая губы, растворяясь в поцелуе, подчиняясь влечению… чужому – и своему собственному. Ганнибал отзывается на ответное объятие тихим стоном-вздохом, который тонет во рту Уилла, тут же слизанный языком, изучающим кромку зубов. Целовать Грэма так упоительно… Так это и есть то, что хотела от него Беделия? Признание желания. Признание, что хочется раздеть Уилла всего, исследовать губами и пальцами, заставить потерять голову… и в то же время оставить целым. Оставить не только любовником. Другом. Частью себя. Неотделимой частью. На секунду оторвавшись от губ Уилла, Лектер стаскивает с себя свитер и футболку, тут же снова притягивает Грэма к себе, целует жилистую шею. - Темнота заразительна, да, Уилл?.. – хрипло шепчет он, легко и быстро нырнув кончиком языка во впадинку у ключицы. - Да… - отвечает Уилл и откидывает голову, подставляет горло, чувствуя себя теперь совсем беззащитным. На миг представляется потустороннее чудовище, сбрасывающее с себя дневную оболочку, оболочку доктора Лектера, и впивающееся зубами в его шею – и каким-то образом от этой извращённой фантазии возбуждение становится только сильнее. Уилл цепляется за плечи Ганнибала, как за последний оплот в темноте, как за саму Тьму; глаза Грэма полузакрыты, влажные от пота завитки волос прилипли ко лбу и вискам. Ганнибал вылизывает его горло, слегка царапает зубами кадык, гладит спину, перебирая пальцами позвонки, будто играя на диковинном музыкальном инструменте, извлекая из него стоны и вздохи. - Давно этого хотел… - непонятно, говорит Лектер об Уилле или о себе. Он начинает жарко целовать лицо Грэма, гладит спутанные влажные пряди, потом избавляет их обоих от оставшейся одежды – Уилл даже не успевает понять, как. Подхватывает Уилла – наконец-то голого – на руки, побуждая обвить себя ногами, и опускается с ним на их брошенную на землю одежду. Прохладный ночной ветерок овевает разгорячённую кожу, Уилл цепляется за Ганнибала руками и ногами – раскрытый, обнажённый, отдающий себя полностью. Во власть страсти, во власть Тьмы… Под спиной оказывается скомканная одежда, какая-то пуговица неудобно врезается в позвоночник, Уилл недовольно охает, но не может сдвинуться – Ганнибал уже придавливает его, распластанного под собой, всем весом к земле. Хочется сказать – да, я тоже давно хотел, возьми меня – но из горла вырывается только очередной стон, и Уилл притягивает Ганнибала ближе, стремясь вовлечь в новый поцелуй. И Ганнибал дарит ему этот поцелуй – обжигающий, терпкий, глубокий, как древний хмельной напиток пополам с дурман-травой. Наконец сгребает Уилла всего, словно позволив себе отбросить привычную сдержанность, сделать то, что хочется. Руки оглаживают гибкое, сильное тело Грэма так, что кажется – рук у Ганнибала гораздо больше, чем две: одновременно оказываются заласканными бёдра, живот, грудь, несколько раз пальцы проходятся по возбужденной плоти, бёдра вливаются в бедра, руки переплетаются в хаос индийских богов. Всё ещё зачёсанная набок, но уже растрёпанная челка Лектера падает на глаза Уиллу, когда Ганнибал ловит губами небритый подбородок. Грэм, уже не сдерживаясь, стонет в голос – и темнота поглощает звук его голоса, пьёт его, утоляя свою извечную жажду. Он лихорадочно гладит спину Ганнибала, чувствуя под ладонями горячую гладкую кожу, отвечает на поцелуй, от которого горят губы, как от чересчур острого соуса. - Да… - выдыхает Уилл, вглядываясь в смутно различимое лицо Ганнибала над собой. – Я… твой… - Мой… - хрипло откликается Ганнибал, словно ему и самому нужно привыкнуть к этой мысли. Уилла хочется зацеловать всего, сложить пополам, войти в это тело, обжигающе тесное… Но всё же он не хочет причинять боль. Уилл не замечает, как Лектер облизывает пальцы, понимает только, когда тот начинает поглаживать его между ягодиц, от самого копчика до промежности, дразня, примиряя с тем, что будет после, ощущая, как у самого что-то сладко ноет внутри от того, как нежная скрытая плоть отзывается на прикосновения. - Уилл… Уилл… - голос Ганнибала шелестит почти по-змеиному, пробираясь в ухо Уилла, сворачиваясь там. Грэм уже не пытается ни зажаться, ни отстраниться – широко раскидывает ноги, сгибает их в коленях, раскрываясь полностью, давая доступ к самым потаённым местам своего тела. Влажные от слюны пальцы Ганнибала касаются его, дразнят, Уилл чувствует, как наливается в ответ на эти прикосновения член и незнакомо, предвкушающе тянет в заднем проходе – и, царапнув пальцами по сырой ночной земле, придвигается ближе к Ганнибалу, уже открыто предлагая себя, своё тело… и, кажется, вместе с ним и душу. Ганнибал завороженно смотрит на Уилла. Раскинувшийся, сейчас он будто ядовитый цветок, чья отрава больше опасна для него самого, чем для окружающих. Цветок, наконец почти переставший бояться своего яда, решивший узнать, каким бывает его цветение. Ганнибал проводит ладонью по горячему животу к раскрытому паху, ещё немного гладит между ягодиц и вводит палец в тугое, слишком тугое отверстие. И тут же слегка прихватывает зубами мочку уха, глуша шипение Уилла, отвлекая лёгким болевым сигналом от более сильного. - Всё хорошо… Сейчас пройдёт… - шепчет он и целует Уилла в ухо. - Д… да… - Уилл сжимает зубы, глуша стон, чуть поворачивает голову набок, давая доступ к уху, к шее, к бьющейся под кожей жилке. Обнимает Ганнибала, лихорадочно гладит его спину, чуть царапает короткими твёрдыми ногтями, чувствуя, как продолжает уверенно вторгаться в тело палец, как вторгается в него Ганнибал… как вторгается в его душу сама Тьма. Ганнибал как-то очень интимно целует его шею, за ухом, легонько полизывает ушную раковину, вдыхая запах влажных волос. Плотнее вжимает Грэма в землю и добавляет второй палец, стараясь не думать, как пульсирующая теснота внутри Уилла туманит даже его трезвый рассудок. - Тшшш… Расслабься… расслабься… вот так… - Ганнибал пробует едва заметным движением поглаживать Уилла изнутри, помогая не сжиматься так сильно. Накрывает приоткрытый, часто дышащий рот своим, целует глубоко и дразняще. – Давай, Уилл, доверься мне… Заласканный, зацелованный, чувствуя, как наваливается сверху тяжёлое тело, Уилл выдыхает в рот Ганнибала и наконец расслабляется – тугой проход перестаёт судорожно пульсировать, впускает пальцы, они задевают простату, и от этого по телу словно растекается сладкий яд – яд, от которого нет спасения. - Да… - стонет Грэм в темноту. – Да. Доверяю. - Прекрасно, - удовлетворённо говорит Ганнибал. – Лежи спокойно, без резких движений… - он слегка приподнимает разведённые бёдра Уилла, начинает ласкать пальцами глубже, иногда разводя бёдра в стороны, иногда совершая мелкие «трясущие» движения. Ночь, кажется, сосредоточилась вокруг них, переплелась с ними тенями веток, вслушивается листьями в разговор, в движения. Ганнибал крепче прижимает уткнувшегося в его плечо, постанывающего Уилла, целует в макушку, словно успокаивая. Лёгкая боль от безжалостно и умело растягиваемых мышц переплетается с удовольствием и предвкушением, Уилл стонет, прячет лицо на плече Ганнибала, трётся щекой и губами о горячую кожу. Внезапным резким движением подаётся на пальцы – больно, и всё равно мало, всё равно хочется большего… где-то высоко в небе – объеденная, убывающая луна; качаются на её фоне ветви деревьев, временами пугающе похожие на оленьи рога… Ганнибал хрипло выдыхает от встречного движения и обнимает Уилла, прижимает к себе. - Сумасшедший… Себе же хуже делаешь. «И я не хочу терять над собой контроль», - добавляет Ганнибал мысленно; наклоняется, движением головы отстраняет лицо Уилла от своего плеча, чтобы поцеловать в губы, попутно добавляет третий палец, раскрывая чуть более интенсивно. Уилл обвивает рукой его шею, отвечает на поцелуй, стонет в рот Лектера стоном боли и желания. – Потерпи… Порыв ветра с шелестом кидает в них листья, и где-то далеко лает собака. «Может, она Уилла ждет», - думает Ганнибал. Пальцы выскальзывают из тела Грэма, оставляя маленькую потерянную пустоту. Ганнибал опускается между раскинутых бёдер, смотрит в затуманенное ожиданием лицо. - Уилл, сейчас тебе может быть больно. Держись за меня, - и обхватив Уилла под спину, он начинает погружаться в него, окончательно делая своим в этом пропитанном октябрём лесу. - Я выдержу, - шепчет Уилл, и мышцы тут же отзываются острой болью, когда Ганнибал вторгается в его тело, как давно вторгся в душу. Дыхание перехватывает, Грэм выгибается, судорожно хватает ртом воздух, приподнимает бёдра, пытаясь податься навстречу – пусть входит полностью, пусть заполнит собой ноющую пустоту внутри… без остатка… Ганнибал не может сдержать стон, когда теснота и жар Уилла обхватывают его плоть, а вместе с ней всё его существо. Кажется, темнота расцвечивается сотнями полупризрачных мерцающих огоньков – тот свет, который он еще способен воспринять? Вспоминается картинка в старой книжке, представление о мире в прежние века: небо – решето, а звёзды – маленькие дырочки, сквозь которые проникает внешний свет, тот, что за пределами познанного. Уилл стискивает руки на его спине в замок, задыхается до хрипоты, всё же рвётся навстречу через боль – как на него похоже… Ганнибал старается двигаться очень осторожно и медленно, но, кажется, Уиллу это мало помогает. - Дыши… дыши… - шепчет Лектер, и сам дышит вместе с Грэмом, глубоко, до дрожи на дне легких, приподняв Уилла над землёй. Наконец погружается до конца, Уилл бьётся под ним, словно пойманный за крыло мотылек, и Ганнибал сгребает его в объятия. – Всё, всё… Теперь замри, не двигайся. Не двигайся, пожалуйста… - Да… не двигаюсь, - Уилл послушно замирает, вцепившись в Ганнибала, вздрагивает всем телом, пытается дышать глубже. Член Лектера пульсирует внутри, собственная плоть пульсирует вокруг чужой; Уилл и правда чувствует себя сейчас глупым мотыльком, полетевшим на заманчивый яркий свет и насаженным на раскалённое острие. Но почему никто не говорил, что мотылькам так сладко умирать пронзёнными булавкой?.. Может, они летят на свет именно за этим… потому что эта короткая яркая смерть лучше одиноких полётов в холодной темноте… Уилл дрожит в руках Ганнибала – беззащитный, сильный, обречённый, знающий, на что идёт. Лектер обнимает его, касаясь губами волос у виска. Их круг замкнулся или только начинает замыкаться? Замершие, они слышат жизнь вокруг, звенящую, стрекочущую, крадущуюся, взмахивающую крыльями в темноте. Их сердца бьются и тоже кажутся частью окружающей жизни, живыми существами леса, отмеряющими время и потери. Уилл прижимается к Ганнибалу, сохраняя и его собственное тепло, и Лектеру чудится, будто однажды брошенная во Вселенную чашка, чьи осколки блуждают среди остывающих звёзд и вспыхивающих сверхновых, начинает собираться, стягиваться к невидимому центру. Он смотрит Уиллу в глаза непонятным и незнакомым взглядом. Потом смаргивает. Едва ощутимым движением подаётся бедрами назад, на что Уилл отзывается новым шипящим стоном. - Всё ещё слишком больно? Скажи, когда будешь готов… - Ганнибал вдруг порывисто целует Грэма в тёплые губы, и чувствует что-то невыносимо… хорошее. - Больно… - эхом отзывается Уилл. Боль и правда расцветает внутри него ядовито-сладким цветком, раскрывает лепестки, расходится по телу вместе с наслаждением. Он раскрыт, заполнен, наконец-то отдан Ганнибалу; мотылёк расправляет крылья, летит к ослепительно сияющей электрической лампочке, стремясь обнять её в самоубийственном экстазе. – Я готов… я давно готов… давай… - он снова подаётся бёдрами навстречу, заставляя цветок боли распуститься ещё сильнее. Ганнибал смотрит в лицо Уилла и медленно кивает. Чужое движение оживает в теле Грэма, словно тот дал разрешение на включение глубинного механизма. Он узкий, умопомрачительно узкий, лежащий на их сваленной, перемешанной одежде. Сами они тоже перемешались, переплелись руками и ногами, будто ветви в студёные ветреные сумерки. Теснота целительна; в ней биение сердца, темнота, рождение крика. Ганнибал размеренно погружается в Уилла снова и снова, плавно скользит в принимающую бездну. Разъединение кажется смертельным; кажется, это движение должно быть вечно. Сбивчивое дыхание, приподнятые бёдра – эта осень останется с ними, они останутся в ней… Уилла до безумия приятно раскрывать, видеть запрокинутое лицо, плещущуюся в глазах жажду. Испытывать щемящую нежность, видя прилипшие к виску тёмные завитки, ловить руку, судорожно ищущую себе подобную. - Уилл… Уилл… - Ганнибал… - Уилл выстанывает имя Лектера, обхватывает его руками и ногами – слиться, сплавиться, отдаться… Чужая плоть движется в теле, мучает сладкой болью, ущербная луна ухмыляется в далёком небе, оленьи рога появляются и исчезают над головой Ганнибала… Порой жестокие древние боги и их воплощения нисходят до смертных, выбирают себе среди них любимцев – тех, кому сохраняют жизнь… Уилл подаётся навстречу, опускает руки на ягодицы Ганнибала, крепче вжимая его в себя. – Ещё… ещё… бери всего… без остатка… - Да… да… - Ганнибал движется сильнее, погружаясь в цветок боли, желания, неизбежности. Податливая плоть раскрывается, поглощает, выпускает, снова и снова. Лектер находит руку Уилла и сплетает пальцы наугад, они словно сами находят нужный узор. Прижаться к Уиллу так тесно, как только можно. Темнотой к полутени. К полусвету, отражающему тьму. – Мы с тобой теперь одно и то же… Одежда под спиной Уилла давно сбилась, он чувствует обнажённой кожей холодную влажную землю, она пьёт его пот, их страсть… их совокупление превращается в какой-то древний обряд – единения, подчинения… - Да… одно… навсегда… Ганнибал смотрит в глаза Уилла, не переставая врезаться в него. Невозможно насытиться. Ни взглядом, ни сердцем, ни телом. Только накрыть ртом эти губы, пить чужое дыхание, отдавать своё. Уилл под ним горячий – будто под кожей разлился огонь – мокрый, и пахнет листвой и землёй, шерстью своих собак, соединяет в себе все стихии, флору и фауну. Мышцы напряжены до предела – рельефы человеческой анатомии и человеческой природы. Ганнибал обхватывает ладонью плоть Грэма и начинает медленно ласкать, доставляя удовольствие им обоим. Уилл стонет, жадно отвечает на поцелуи, льнёт к Ганнибалу всем телом – мотылёк льнёт к сжигающей его стоваттной лампочке – благодарно всхлипывает, когда гладкая твёрдая ладонь касается нежной кожи члена. Сладко, невыразимо сладко, и уже не страшно – он раскрыт, отдан, наполнен чужой и своей тьмой, самое страшное уже случилось… самое страшное – и самое сладкое, самое страшное – и самое правильное… Лицо Уилла полно наслаждения – восторженного и уже почти не мучительного. Ганнибал ласкает его плоть, заставляя жажду становиться более резкой, более требовательной – и сам же утоляет её. То, что должно было случиться. То, что случилось ещё до сплетения тел на холодной земле. Они принадлежат друг другу. Скованы, влиты один в другого. Переплавлены. Когда Уилл стонет, из груди Ганнибала тоже вырывается стон. Они вместе стремятся сквозь листву, в ночь деревьев – две потревоженные птицы, удивлённые собственным существованием. «Ещё, ещё, ещё немного…» - бьётся в голове Грэма. Мучительно сладкий водоворот кружит, наслаждение бьёт изнутри волнами, швыряет Уилла в пене незримого прибоя, готовясь оставить измученного и обессиленного на холодной прибрежной гальке. На холодной земле… В глазах Ганнибала вспыхивает алый свет, оленьи рога вновь появляются и исчезают над его головой, Уилла словно берёт древний демон, принявший человеческий облик, овладевает его душой через тело. И как же это сладко, как же правильно, как же хорошо… - Ещё… - произносит Грэм вслух. – Я скоро… - Да… да, мой хороший… сколько захочешь ещё… Уилл… - хрипло шепчет Ганнибал, снова и снова вторгаясь в гибкое, распластанное на земле тело. На миг его пальцы исчезают с члена Уилла, оставляя жаждущую пустоту и холодный ночной воздух; в темноте слышится влажный чмокающий звук, Уилл понимает, что сейчас Ганнибал вбирает испачканные преэякулятом пальцы в рот, и едва не кончает от одной этой мысли. Лектер вновь продолжает ласкать Уилла, чувствуя на языке вкус его сока. Грэм сейчас будто птица, диковинная и редкая, она скоро ощутит полёт, познает свою природу до конца, захлебнётся ночным криком. Ганнибал приручает её, но какая-то её часть навсегда останется дикой – и это самое прекрасное, дающее ориентир даже в полной темноте. Ласка и резкие глубокие толчки внутри несут всё ближе к краю – и Уилл падает за этот край, позволяет подхватить себя волнам наслаждения, тягучего, тёмного и сладкого. Кричит в голос, запрокинув голову к насмешливой ущербной луне, бросая ей вызов – победным криком жертвы, счастливой своей беспомощностью. Этот крик – имя Ганнибала; где-то вдалеке ему отвечает собачий вой – и Уилл остаётся выброшенным на берег, обессиленным, полумёртвым, чувствуя, как горячая плоть продолжает безжалостно вонзаться в ставшее ещё более тесным отверстие. Ганнибал ещё несколько раз врезается в жаркую свершившуюся темноту, с утробным полустоном-полукриком изливается в слабо вздрагивающего Уилла и падает, накрывая его своим телом – ночь на ночи – сгребает мокрое от пота тело в объятия, не желая отдавать осеннему холоду… не желая отдавать никому. - Твой… - непослушными губами выдыхает Уилл в шею Ганнибалу, кладёт руку ему на затылок, чувствуя, как разливается внутри горячая густая влага – клеймит навсегда принадлежностью Ганнибалу Лектеру – и постепенно обмякает всё ещё заполняющая задний проход плоть. Снова лает собака, и у Уилла мелькает неуместная мысль, что надо бы её найти и приручить… как приручили его самого – одинокого, щёлкающего зубами, изголодавшегося по ласковому прикосновению и властному взгляду… Ганнибал тяжело дышит, уткнувшись в Уилла, их последний крик всё ещё звучит у него в ушах, бьётся вместе с сердцем. Грэм тихо гладит его, и это отзывается чем-то щемящим в груди. Два сгустка ночи, они переплелись друг с другом, не могут разъединиться. Кажется, в воздухе горчит спелой рябиной. Ганнибал медленно поднимает голову; волосы падают на глаза. Отыскивает взгляд Уилла в темноте. Грэм, кажется, ещё не совсем пришел в себя. - Уилл… - произносит он в октябрьскую мглу. - Ганнибал… - откликается Уилл, всё ещё не делая попытки подняться с земли, выскользнуть из-под Ганнибала. Это произошло, это всё-таки произошло… Он пытался сбежать от Ганнибала Лектера, пытался сбежать от себя и пугающей, невозможной страсти к тому, чью тёмную сторону уже узнал достаточно, чтобы понимать – этот человек не спасёт его от падения, они могут только упасть в тёмную пропасть вместе. И вот теперь они лежат на холодной земле, и тяжёлое тело Ганнибала придавливает его своим весом, и собственная сперма стынет на животе, а чужая – медленно подтекает по бёдрам… Они упали вместе, бегство Уилла привело его обратно – в объятия хищника, от которого он бежал – и это так сладко… Тело расслаблено и удовлетворено, и в душе тоже спокойная удовлетворённость – удовлетворённость того, кто принял своё падение во тьму, и теперь оно его только радует. Уилл поднимает руку и касается ладонью щеки Ганнибала. Надо бы сказать… сказать – что? Что он рад тому, что только что произошло, тому, что оно всё-таки произошло? - Собака лает, слышишь? – внезапно для самого себя говорит Уилл. – Давай её найдём? Она, наверно, голодная… Слух постепенно возвращается к Ганнибалу, и ночь наполняется звуками. Шелест листвы, шум деревьев, шорох мелких животных. Голос Уилла, всё ещё распростёртого под ним. Их первое соитие. Первая близость, неизбежность, к которой они стремились, кажется, с самого начала. Сквозь все отрицания, препятствия, жертвы и мертвецов. Теперь они лежат в объятиях друг друга, живые, принявшие то, что с ними произошло. Собака и правда лает. Ганнибал приподнимает голову. - Давай… Хоть одним бездомным существом точно станет меньше. А может, и двумя… - он смотрит на Уилла в темноте. - Тремя… - отвечает Уилл – и улыбается. Шевелится под Ганнибалом, пытаясь выскользнуть из-под него и встать на ноги – и охает от внезапной боли. – Потому что двумя – уже стало.