Fiery the angels fell

— Я вернулся, — сказал Мэшин. Холстед крепко зажмурил свои глаза, но это не помогло. — Я вернулся от мертвых, а ты, кажется, совсем не рад меня видеть, ты, неблагодарный сукин сын. Джордж Старк «Прогулка к Вавилону» / Стивен Кинг «Темная половина» Джим мог бы учиться в приличном колледже. Читать умные книжки, страдать на лекциях от похмелья, носить ослепительно-белые кроссовки на толстых подошвах и толстовки с эмблемой факультета. Он записался бы в университетскую сборную по бейсболу и махал бы на матчах тяжелой-тяжелой битой, представляя, как разбивает остро вырезанное лицо, превращая его в кляксы крови и пятна глаз. Он видел осколок белозубой ухмылки, валяющийся на шоссе, и растаптывал ее своими модными девственными кроссовками, пока не измельчал зубы Джона Райдера в пыль, а потом ходил по этой пыли «лунной походкой», как Майкл Джексон. Он мог бы все это получить. Брат бы ему помог. Билли начинал на стройке разнорабочим и вырос до бригадира, стал брать много сторонних заказов, строил дом для продюсера голливудской звезды боевиков класса «Б», начинал потихоньку вращаться. У него были грубые руки, пахнущие штукатуркой, побелкой, гарью сварочных аппаратов. Грязь из-под ногтей не вымывалась, и его руки иногда казались Джиму единственной реальной вещью на свете; они были настоящими, даже когда все остальное скручивалось в бредовый кошмар. — Чувак, — сказал Билли, — давай, я потяну оплатить твое обучение. На крайняк, перезаложим дом. Пыльные аудитории. Степенные профессора, спортсмены, задроты на грантах, стервозные сученьки в микро-юбках, мальчики-мажоры в пиджаках с плечами, как у генералов Пентагона, будущие миллионеры и воротилы, которые купят мир. И несколько обычных людей (Джим в том числе). Тупая болтовня ни о чем, серьезные (тоже тупые) рассуждения об устройстве всего. Жидкий кислый кофе в столовке, сладкая травка. Полуночные посиделки в кампусе, конкурсы мокрых маек, быстрый, сочный, ничего не значащий трах в общаге, где матрасы год за годом принимают сотни жадных, разгоряченных, потных молодых тел. У него будет много девчонок, он симпатичный. У него будет жизнь, он сможет. Впервые за все время, измаранное Джоном Райдером, Джим захотел чего-то. А потом Билли сказал: — Ты же умный парень. На этом весь колледж кончился. — Почему вы это со мной делаете?! — Ты же умный парень, сам догадаешься. Джим сглотнул с такой силой, что неприятно дернуло кадык. — Может, в другом году… Он знал, что другого года не будет. Нож Джона Райдера взрезал реальность, разделив на два куска, сшить которые между собой невозможно. Они просто не сочетаются. — Ладно, — Билли похлопал его по плечу. — Значит, в другом. Проблема была не в случайно брошенной фразе, хотя когда он ее услышал, в его внутренностях словно провернули заточку. Он не мог сосредоточиться. Он пробовал читать — и буквы мошкарой мельтешили под веками, не складываясь в связные предложения. Музыка оставалась стерильным фоном, как скрип колес или шарканье подошв по асфальту. В новостях сообщалось о вещах, происходящих в другой вселенной, до которой ему не было дела. Все боялись ядерной катастрофы — она казалась ему логичным исходом, не стоящим суеты. Фильмы стали набором картинок, лишенным смысла. Конец любой истории одинаков, предсказуем и жуток в своей очевидной банальности: все умрут. Он ходил к психиатру, как посоветовали копы в участке, куда они привели Джона Райдера; они пытались задавать Джону Райдеру вопросы. — Как вас зовут? Откуда вы? Куда направляетесь? Скольких человек убили? Почему вы их убили? Люди не могут разговаривать с Джоном Райдером. Джон Райдер не может разговаривать с ними. Им нечего друг другу сказать. Джон Райдер сидел за столом, держа перед собой скованные «браслетами» громоздкие руки, и рассматривал их с оттенком удивления, как будто они были чужими. Обручальное кольцо на безымянном пальце слабо отсвечивало и, скорее всего, врало. Он выглядел смертельно, кристально безразличным ко всему на свете. Его волосы в потустороннем свете комнаты для допросов казались седыми, припорошенными усталым серебром. Сначала он что-то отвечал, но даже его ответы излучали тишину, как радиацию. Так он и сидел, выдыхая льдистую пустоту, размазывая по пространству взгляд прозрачно-голубых глаз. Джим смотрел на Джона Райдера из-за толстого, непроницаемого стекла и ни секунды не сомневался, что тот его видит. Слышит. Чувствует. Может сказать, с какой скоростью колотится Джимов пульс. Он скребся у Джима под мозговой корой, его близость вдруг сделалась непереносимой. Джим попросил впустить его к Джону Райдеру. Копы уже догадались, что от Джона Райдера они не узнают о Джоне Райдере ничего. Пускай мальчишка попробует. Джим зашел. Он приблизился к нему, не испытывая ни малейшего страха. После гибели Нэш бояться стало нечего. Он увидел тяжелые руки, обеззараженные сталью, натиравшей его широкие запястья. Он протянул руку, не понимая, зачем это делает. Может быть, он надеялся: коснешься Джона Райдера — и он рассыплется на атомы дорожного воздуха, из которых соткался. Джон Райдер увидел протянутую ему руку и, кажется, удивился. Губы дрогнули в недоверчивой, чуть застенчивой улыбке, и Джим догадался, что ему был приятен жест. Джим понял. Джону Райдеру стало приятно, потому что в тот миг он почувствовал, что он не одинок. Его неуклюжие ладони обняли руку Джима, и тогда тот плюнул ему в лицо, как кончил. Он испытывал сладкое изнеможение. Он уже знал. Джон Райдер был везде, нигде и повсюду. Его можно было убить, но нельзя было уничтожить. Психиатр рассказывал о посттравматическом стрессовом расстройстве, депрессии, непроизвольных воспоминаниях, амнезии и триггерах, включающих внезапную панику, как по команде. Он убеждал Джима, что в случае пережитых им испытаний, при такой нагрузке на психику его реакции совершенно нормальны. Джим слушал его и думал, что он и нормальность не сойдутся уже никогда, слишком далеко их друг от друга разнесло по обочинам желтой дороги. Это стало фактом, когда он отказался от предложения брата оплатить ему колледж. Поэтому да, у Джима Холси могла быть нормальная жизнь. Просто он больше для нее не годился. Он пил одни таблетки, потом другие и третьи. Лекарства относились к разным группам средств, но служили одной цели — заместить собой нормальность химическим путем. — Нужно попробовать всё, — сказал психиатр. Джим спал на ходу и лежал по ночам с открытыми глазами, впитывающими темноту. Препараты меняли, тогда он видел дневную реальность слишком отчетливо. Похоронив надежды на колледж, он заставил свое глупое, заторможенное, сопротивляющееся тело шевелиться. Сдернул себя с дивана и погнал вперед, чтобы доказать самому себе: Джон Райдер не может испоганить его жизнь. Ублюдок не всесилен. Джим переехал его джипом два раза и выстрелил в него трижды, стер его с лица земли, даже если не смог выдавить из своей головы. Билли предлагал устроить его в строительную фирму, но это требовало нового опыта, который отказывался усваивать мозг. Джим выбрал старый опыт. Перегонял тачки. Как в тот день, в ту ночь, в тот дождь, когда ад выблевал Джона Райдера из себя ему навстречу: — Привет, парень! Дороги перетекали одна в другую, все города были одним и тем же городом. Шоссе, заправочные станции, закусочные, указатели: «Добро пожаловать в …». Иногда он останавливался в мотелях, но чаще просто гнал машину по автостраде, покуда хватало сил не отключиться от измождения. Монеты, которые положил Джон Райдер ему на глаза, кажется, до сих пор давили на веки, его слюна до сих пор склеивала ресницы. Мир вонял бензином, промасленными обертками гамбургеров, картошкой фри, жестянками из-под «Колы» и въедавшейся в волосы и одежду пыльной дорожной взвесью, настолько равнодушной, что хотелось кричать. Дороги были безмолвными и бесконечными, в их монотонности не было покоя и не могло быть забвения, но это было все, что Джим был способен делать: обуздывать дорогу, прихлопывая колесами к грубой шкуре земли. Однажды, когда он гнал машину через Иллинойс в Миссури целые сутки, киноварь рассвета втиснулась между черным червем шоссе и асфальтовой крышкой неба, и Джим почувствовал, что по-прежнему не хочет спать. Оранжевая туба с белыми капсулами и серебряная облатка с бледно-желтыми таблетками лежали в бардачке. Он мог бы остановиться, принять две порции нормальности, отправить их в желудок и запить шипучкой. Закрыть глаза и подремать, ненадолго выключиться из системы координат мироздания, которому все равно было похрен, и это было справедливо, потому что Джиму тоже было похрен. Он решил прибавить газа и продолжил езду. Когда вылиняла вторая ночь, он ощутил что-то сродни азарту: как долго он сможет продержаться? Утром он притормозил у паромной переправы реки Иллинойс, недалеко от впадения в Миссисипи и вышел из машины на мертвых ногах. В ларьке под кукурузно-желтой крышей он купил два хот-дога, сожрал, не ощущая ни вкуса, ни собственного языка, и запил тепловатым кофе, сделанным из изжоги. Постоял, слепо пялясь на серое полотнище реки и корявую зелень, вернулся в машину и подумал, как хорошо ничего не чувствовать. Днем Миссисипи, искрящаяся в ярких полуденных лучах солнца, игриво заглядывала в окошко, а в городке Куинси его встретил праздничный парад: флаги, барабаны, женщины в пышных юбках и кокетливых кружевных чепцах восемнадцатого века, ряженые солдаты на чинно гарцующих лошадях. Зрители толпились на тротуарах, смеялись, аплодировали и громко переговаривались. Сверкали вспышки фотоаппаратов и осветленные весельем улыбки. Все собравшиеся были родными друг другу, их связывало нечто общее и простое. Джим смотрел на этих людей и тихо плакал, но, когда вытер кулаком воспаленные глаза, они оказались совершенно сухими. На четвертые сутки он остановил машину на въезде в город под названием Ганнибал, пытаясь понять, какая из двух дорог, которые он видит, — настоящая. В окошко кабины постучали. Вначале ему почудилось, что стук раздается в отдалении. Постучали настойчивее, и он заметил тень у правой дверцы. Он знал, кто стоит у машины, и знал, кого он впускает. Пальцы с трудом шевелились, суставы казались заскорузлыми, как корни столетних дубов. Тело действовало на рефлексах. Потянуть рычаг, подтолкнуть дверь. Повернуть шею. Инстинкты потухли и вытекли на серые камни улицы, прямо под грязные темные ботинки, испачканные отвороты штанов и пыльный край черного плаща. Когда все это очутилось внутри, Джим ничего не почувствовал. Может, шок ввел его в такой ступор, что не осталось сил. Пустота заполнила его, грозя разорвать изношенную оболочку. — Привет, парень! — сказал Джон Райдер. На параде заиграли военный марш — как смех подвыпившего дедушки, рассказывающего внукам о чем-то из своей молодости, пока те закатывают глаза: опять старого пердуна понесло. Зрители захлопали. Просигналил медленно кативший в конце процессии школьный автобус, в котором галдели первоклашки. Город Ганнибал подмигнул Джиму в лобовом стекле голубым глазом. Даже у облаков был праздничный, добела отмытый вид. Первые слова почти слиплись между собой: — Я убил тебя. — Ага, — сказал Джон Райдер. — Закурить есть? Не дожидаясь ответа, отодвинул крышку бардачка, покопался и подцепил валявшуюся среди прочего барахла пачку в надорванной целлофановой обертке. Вытащил зажигалку, выбил сигарету, засунул в рот, приклеил к нижней губе. Скосив взгляд, Джим наблюдал за его руками — большими, квадратными, способными раздавить череп. На безымянном пальце блестело кольцо. Джон Райдер закурил и выдохнул дым — шумно, словно напоказ. — Таблеточки, — произнес он без выражения. — Помогает? Джим поднял голову и впервые посмотрел на него, не на ботинки, штаны и руки, а на повернутое к нему в профиль лицо. Светлые волосы взлохмачены, вряд ли их причесывало что-то, кроме ветра. На коже ни крови, ни порезов, ни шрамов. Голубой глаз, как у города Ганнибал. Он курил, глядя прямо перед собой, и, кажется, следил за праздничной процессией, хвост которой поворачивал налево, по направлению главной улицы. — Я убил тебя тогда и убью тебя снова, — Джима наконец затрясло. Джон Райдер как будто не услышал, он вообще вел себя так, словно сидел в машине один. Джим схватил его за лацканы плаща и дернул на себя. Крик вырвался из глотки, как сухая, не приносящая облегчения рвота: — Слышь, сука?! Снова! Ткань плаща затрещала. Перед глазами плыло, дробилось и увеличивалось. Шея Джона Райдера, возвышавшаяся над воротом голубой рубашки, вдруг сделалась неправдоподобно огромной, как колонна. Джон Райдер обдал его снисходительным взглядом, приблизился до расстояния поцелуя и выдохнул дым в лицо. — Как страшно. Его ухмылка была размером с рекламный биллборд. Джим плюнул в него, как тогда, в участке, и на этом подвиге его тело лишилось костей и мускулов, атрофировалось и безвольно обвалилось на сиденье. Джон Райдер залез в карман плаща, достал несвежий белый платок и стер плевок. — Мы уже это проходили, придурок, — сказал он. — В трех кварталах отсюда есть мотель. Джим издал перетертый со всхлипом смешок: — Что? — Тебе нужно поспать. — Что, что, твою мать?! Господи! От истерики защипало в носу. Джим сидел в машине с серийным убийцей, которого два раза переехал и трижды застрелил. И тот заботливо предлагает ему отдохнуть. Джон Райдер снова порылся в кармане, но вытащил не платок, в котором последний раз оставил для Джима пистолетные пули. Лезвие выскочило со знакомым звонким звуком, лизнуло щеку колючим железным языком, уперлось в кожу и надавило. Опустилось ниже и нашло яремную вену. Давление усилилось. — Нужно поспать, — повторил Джон Райдер. — Баю-бай. Почему-то от холодного прикосновения ножа Джим почувствовал вязкий жар его тела. До этого Джон Райдер был лишь нарисован на ткани воздуха, слеплен из воспоминаний и кошмаров, собран из частей и фрагментов: ботинки, штаны, ткань плаща, массивные руки, выдолбленный в ледяной глыбе профиль, светлые пряди волос, мертвенная голубизна глаз и пустота за ними — нигде не заканчивающаяся, никогда не начинавшаяся, никуда не ведущая. Пустота совершенного, абсолютного тупика, провала в небытие. Нож заставил Джима почувствовать, что у Джона Райдера есть тело. Он не пригрезился, не выбрался из глухих закоулков разума, куда Джим загонял его таблетками. Джон Райдер делал нечто знакомое и понятное. Играл у его горла ножом в извращенной пародии на чувственность. — Мы уже это проходили, сраное ты мудло, — Джима передернуло от ненависти. — Давай, режь, мне насрать. Сердце заколотилось и прыгнуло в горло. Джим подумал, что его сейчас стошнит собственным сердцем, и никто не поймет, что случилось, когда найдут его труп. Нож перестал щекотать его шею, обливая мурашками спину. Джон Райдер убрал руку и вдруг погладил его лезвием по волосам. Потом он вылез из машины, хлопнул дверцей и ушел. Джим не стал смотреть ему вслед. Он глотал куски пропитавшегося горьким дымом воздуха, пытаясь успокоить сердцебиение, лицо взмокло от пота, футболка прилипла к спине. Его мутило, во рту появился желчный привкус. Бессонные веки падали на глаза, раздирать их становилось все труднее и, наверное, он на время отключился, а, когда пришел в себя, на улице было пусто, солнце завалилось набок, и не было слышно ни единого звука, как будто Джон Райдер успел вырезать весь мир, оставив Джима одного. Он завел мотор и поехал вперед — искать мотель. Тот действительно оказался в трех кварталах от центральной улицы и выглядел довольно опрятно. Джон Райдер сидел на ступеньке ярко-белой, недавно покрашенной лестницы, марая пыльным плащом. На этот раз Джим не удивился и не растерялся. Он припарковал машину, проверил бумажник, взял пачку сигарет и зажигалку и направился ко входу. Джон Райдер посмотрел на него так безразлично, словно никогда раньше его не видел. В солнечной густоте глаза казались неестественно голубыми, словно подкрашенными гуашью. Со ступеньки он не сдвинулся. — Дашь пройти или, сука, нет? — Джим едва ворочал от усталости языком. — А волшебное слово? — осклабился тот. — Пошел на хуй. Джон Райдер скорчил гримасу, которая смотрелась бы забавно на любом другом лице: — Такими словами не сдвинуть со своего пути ангела, преграждающего путь в рай. — Он с усилием встал и прислонился к стене, откинув голову назад; профиль вмерз в теплый воздух. — Гореть тебе в аду, парень. — С тобой, — бросил Джим и протиснулся мимо него по узкой лестнице. Тяжелые ботинки затопали за ним, не отставая. За стойкой регистрации женщина листала журнал, и казалось, что у нее вообще нет лица. Джим больше не мог распознавать детали. — Драссь-е, — он едва пропихивал наружу слова. — Есть свободные места? Если она спросит его, хочет ли он две комнаты или одну, значит, за его спиной действительно стоит Джон Райдер, а не галлюцинация, вызванная бессонницей. Он взмолился, чтобы она глянула с презрением, думая: педики. — Пятнадцать долларов в час, сорок в сутки. — Она рассматривала аляповатую журнальную страницу с фотографией кинозвезды, не поднимая на Джима глаз. Джон Райдер все еще мог маячить у него за плечом, просто ей было плевать. Педики и педики, мало ли, кто в этих комнатах долбится. Он бросил на стойку пару двадцаток, получил ключ с привязанным к нему картонным номерком и поднялся на второй этаж. У двери своего номера обернулся, так быстро, как только позволял расползающийся по швам мешок его тела. Уперся в бледное лицо, светившееся в полутьме коридора каким-то фосфоресцирующим светом. — Зачем ты идешь за мной? — спросил он. Джон Райдер фыркнул, как будто услышал что-то смешное. — Чего ты от меня хочешь? Почему ты здесь? — Oh, I wanna dance with somebody I wanna feel the heat with somebody Yeah, I wanna dance with somebody With somebody who loves me, — пропел Джон Райдер фальцетом. — Открывай дверь, лапа. Джим поднял руку ко лбу, с напором протер костяшками пальцев. Пол под ногами покосился, слабо освещенная желтушными лампочками кишка коридора сужалась. — Что нужно сделать, чтобы ты исчез? — прошептал он. — Лапа, — сказал Джон Райдер, — ты идиот. Он выглядел разочарованным. У Джима дрожали руки, и он открыл замок только с третьей попытки. Дверь за ним аккуратно прикрыли. В номере стояла двуспальная кровать. Джим снял куртку, бросил на шаткий деревянный стул, подошел к окну и задернул бордовые занавески. Глянул на силуэт, подпирающий стену в полосатых обоях. — Собираешься спать со мной? — спросил он с насмешкой поражения. — Или будешь сидеть здесь и охранять мой покой? Чтобы кто-нибудь не пырнул меня во сне ножом? Он плохо представлял себе вариант ответа. — Я не собираюсь спать с тобой, — ответил Джон Райдер и зашагал к хлипкой кровати, просевшей под его весом почти до пола. Он нашел на тумбочке пульт и включил телевизор. Экран замерцал, впрыскивая в комнату холодное сияние. Хорошо поставленный голос сообщил о начавшемся визите руководителя ГДР в Западную Германию: — Состоялась первая поездка лидера Восточной Германии за Берлинскую стену. — Почему ты не сдох? — сказал Джим. — Во время государственного визита Эрика Хонеккера в Бонне федеральный канцлер Гельмут Коль выразил надежду на дальнейшее укрепление сотрудничества между державами на фоне общего потепления политического климата, начавшегося с момента прихода к власти в Советском Союзе Михаила Горбачева. Джим сказал: — Как тебя зовут? Откуда ты? Куда направляешься? Скольких человек убил? Почему ты их убил? Щелчок пульта. — Двести пятьдесят человек в Бразилии подверглись радиологическому заражению из-за найденной на свалке установки для радиотерапии, похищенной мародерами из больницы города Гояния. Владелец свалки принес источник излучения к себе домой, пригласив свою семью, соседей и родственников посмотреть на светящийся голубым светом порошок. Его брали в руки, натирали им кожу… Щелчок. — Музыкальные кинокритики отмечают пик популярности британской группы Depeche Mode в США. Шестой студийный альбом группы «Music for the Masses» поднялся на тридцать пятое место в еженедельном хит-параде Billboard 200. Заглавная композиция «Never Let Me Down Again» находится на шестьдесят третьем месте… Джим сказал: — Почему ты преследуешь меня? Почему я тебя вижу? Щелчок. — There are times when I feel I'd rather not be The one behind the wheel Come Pull my strings Watch me move I do anything… Джим опустился на свою сторону кровати, расшнуровал кроссовки и пнул в сторону. Сон водил по лицу смолистыми ладонями. — У тебя носки воняют, — сказал Джон Райдер. — Тебе бы душ принять. Джим растянулся поверх покрывала. — Ты всегда так воняешь, грязнуля? Странно, что та девчонка захотела лечь с тобой, а не сбежала, куда глаза глядят. Для нее было бы лучше, если бы сбежала. Джим собрал то, что оставалось от его сил, встал и бросился на него. — Сука, тварь, ублюдок ебаный, — хрипел, пытаясь дотянуться его горла и сдавить, сдавить… Тот отбросил его, как ватную куклу, обдал глухим утробным хохотом. — Парень, парень, ну, что мне с тобой делать? Его смех кувыркался по комнате, мешаясь с музыкой. — I prefer You behind the wheel And me the passenger Drive… Джим затих и почти перестал существовать. Внезапно он почувствовал собственный запах. Пот, бензин, сигаретный дым, джанк-фуд между зубами, куски дороги… Он вонял, как последний бомжара. Он соскреб себя с кровати и пошел в душ. Стянул присосавшуюся к телу одежду, врубил воду, превратил в кипяток и закрыл глаза. Поплыл в парной темноте. Горячие струи смоют его в водосток и ничего не останется. И он, и Джон Райдер оба перестанут существовать. — Дай бог, — прошептал он. Душ размял каменную усталость в мышцах и заставил кровь вращаться быстрее. Джон Райдер подавал ему хорошие идеи. Он огляделся, ища что-нибудь острое: может, найдется бритва. Спрятать в руке, подойти со спины, нанести по горлу быстрый сильный удар… Он пошарил по полкам застекленного настенного шкафчика с потрескавшейся бледно-бежевой краской. Упаковка женских тампонов, одноразовый бритвенный станок без лезвия, полупустой флакон шампуня со старой сморщенной этикеткой. Он обмотал кулак полотенцем и ударил по стеклянной дверце шкафчика. Маленькие осколки брызнули под ноги. Крупный осколок Джим выдернул, и отвалились оставшиеся, которые на нем держались. Он едва успел отскочить, чтобы не пораниться. Он выбежал из ванной с куском стекла — голый, мокрый, с сердцем, дребезжащим в зубах. В комнате было пусто. Телевизор сказал: — Состоялось восстановление дипломатических отношений между Албанией и ФРГ. Джим подошел к кровати, пытаясь разглядеть на покрывале следы. Сидел ли здесь кто-нибудь? В тусклом бордовом свете было трудно что-либо разглядеть. Джим провел рукой по кровати, проверяя, теплая ли она. Ничего не нащупав, он положил осколок на прикроватную тумбочку и забрался в постель. На ту сторону, где сидел Джон Райдер. Разговор по телевизору был подобен приливу: то раздражал, то убаюкивал. Джим закрыл глаза и долго лежал так. Он не знал, сколько времени прошло, но за бордовыми шторами начал копиться сумрак. Сон по-прежнему не шел. Он устал так сильно, что усталость не давала ему забыться. Ему следовало встать и принять таблетки, но у него не было сил. У него не было сил жить, умереть, спать или бодрствовать. Он вертелся под одеялом, комкая простынь. Было душно, жарко и холодно одновременно. Сердце частило, рассылая по всем внутренностям беспокойный стук. Он свернулся в позу эмбриона и застонал. Накрылся одеялом с головой и пожелал перестать быть. Начав задыхаться, высунул голову, глотнул багровый сумеречный воздух. Он зажмурился до скрипа и сухо всхлипнул. Разум плавился, переваривая самого себя. Под веками запекалась кровь. Но вот она начала темнеть, и темнеть, и темнеть, становясь бурой, жжено-коричневой, обугленной. Кто-то обнял его одной рукой и прижал к себе, прошептав: — Т-с-с, спи… Хриплый, тихий, теплый голос. — Ненавижу тебя, — выдохнул он. — Слышь? Рука тоже была теплой. Джим не мог вспомнить, когда в последний раз спал без кошмаров. Ночь, дождь, отделяющийся от тьмы черный силуэт. Крики Нэш. Истеричные визги колес. Белозубая усмешка сквозь лобовое стекло. Собака слизывает кровь с лица убитого полицейского. Отрезанные пальцы в картошке-фри. Белокурая девочка со вспоротым животом. Тонкое лезвие, упертое в его пах. Холодные монеты на веках. Ладони-жернова. Красная сигнальная лампочка в машине: «Выход открыт». Пустые бензозаправочные станции, пустые закусочные, пустые мотели, пустые города. Пустой мир. Ночь, дождь, темный силуэт… Рука была теплой, и Джим Холси видел во сне мертвого Джона Райдера. Его белое лицо, радиацию его глаз. Лицо в кровоподтеках казалось таким умиротворенным и спокойным, словно простреленное тело заполнила благодать. Джим подумал: скорлупа ангела, присел на корточки, наклонился и поцеловал Джона Райдера в лоб, как друга, как брата, как любовника. Тот открыл глаза и засмеялся. Джим отпрянул и очнулся. Подскочив на влажной постели, он в панике огляделся. В комнате по-прежнему никого не было, кроме него и темноты. Телевизор похрустывал статикой, как морозный наст. Экран пялился ему глаза слепым бельмом. Он поискал пульт на тумбочке у кровати, но напоролся на осколок стекла, укусивший его за палец. Засунул кончик пальца в рот и детски пососал. Отсутствие Джона Райдера пугало больше, чем его присутствие. Что, если он где-то прячется? Что, если он вернется, когда ты меньше всего этого ожидаешь? Что, что, что… Он положил ладонь на судорожно зашедшееся сердце, пытаясь утешить его, как ребенка. Подумал, что заснуть больше не сможет. Лег на тощую подушку и уплыл в черноту — без кошмаров, без снов, без воспоминаний. Он проспал целые сутки и проснулся от голода. Живот прилипал к позвоночнику и тихо скулил. Он зевнул, потянулся и встал, чувствуя себя разбитым, но живым и даже довольно бодрым. Умылся в ванной холодной водой, почистил зубы, прополоскал рот и отважился посмотреть на себя в зеркало. В отражении он увидел бледное лицо с красными, но блестящими глазами в обводке черных кругов. Волосы торчали во все стороны, и он пригладил их влажной рукой. С отвращением он натянул мятую, испачканную в дороге одежду, которую оставил на полу в ванной. Нужно будет переодеться в чистую футболку, которую взял с собой на смену. Собрал вещи и взял куртку со спинки стула. Из кармана выпал оранжевый флакон. Джим с удивлением посмотрел на таблетки. Он понял, что забыл о них, как будто не принимал их уже почти год — на завтрак, обед и ужин. Спустившись вниз, он увидел за стойкой нового клерка: рыжеволосого парня примерно его возраста в клетчатой ковбойской рубашке. Он слушал плеер в наушниках и кивал в такт музыке. — Whoa, we're half way there Whoa, livin' on a prayer Take my hand and we'll make it — I swear! — завывал он, блаженно прикрыв глаза. Джим усмехнулся. Парень заметил его, выдернул наушники и заметался, как будто его застукали за дрочкой. Тонкая бледная кожа в ржавых оспинках заалела. — Драсьте! — выпалил он. — Звиняюсь. Бон Джови, чувак шикарен! Круто быть рок-звездой, а? — Ага, — согласился Джим, хотя не мог себе этого представить. Клерк пожевал губу, затем, спохватившись, вежливо поинтересовался: — Хорошо выспались? Джим кивнул с натянутой улыбкой и протянул ему ключ от своего номера. Клерк принялся листать толстую тетрадь с записями. — Когда заселились? — спросил он. — Вчера. — А, нашел. Двадцать второй. Одноместный. — Угу. — Время закончится через полчаса, — предупреждающе сказал клерк. — Если вы собираетесь задержаться… — Я не вернусь, — оборвал Джим. — Мне ехать пора. — Твоя белая «Audi» на парковке? — Моя. — Круть, — парень уважительно присвистнул. — Как на такую заработал, если не секрет? Без обид, но ты вряд ли старше меня, а я, — он развел руками, — сам видишь, чем занимаюсь. — Это не моя машина, — ответил Джим, — я только перегоняю. Ладно, бывай. Он остановился у двери и обернулся. Поколебавшись мгновение, он решил задать вопрос: — Слушай, не видел здесь мужика? Высокий, светловолосый, в черном плаще… Сердце тревожно забарабанило, ребра стянуло. Клерк прищурился и скорчил забавную гримасу, сморщив свой длинный веснушчатый нос. — Не видел, сорян. — Да лан. — Если увижу, передать что-нибудь? Передай, чтобы катился обратно в ад и оставил меня в покое. — Не, — сказал Джим. — Не надо. Ну, удачи тебе. — И тебе! — Заискрил улыбкой, демонстрируя широкий пробел между передними зубами. Надел наушники и, наверное, мысленно понесся на концерт рок-звезды. Может, начал воображать, как он скачет по сцене у микрофона, тряся гривой длинных волос, и тысячи девчонок, выпрыгивая из трусов, вопят, что он — бог. Он был таким нормальным, здоровым и обычным, что Джиму захотелось вскрыть его мягкое, молочно-белое тело, заползти внутрь и жить там. Он отвернулся и быстро зашагал на улицу, где дождь наигрывал тоскливый блюзик. Небо накрыло город серым покрывалом, и Джим зевнул. Он огляделся, но Джона Райдера не увидел. Он все больше убеждал себя, что тот ему привиделся, что он возник в его воспаленном сознании и оброс фантомной плотью из старых кошмаров. А на следующий день, когда Джим немного пришел в себя, он исчез. Ничего страшного, решил Джим. Просто кратковременное наваждение. Симптом посттравматического стрессового расстройства. Ерунда. Я даже доктору Ларкину не скажу. Ничего не было. И не было теплой руки, которая обнимала его во сне. В машине он переоделся в чистую футболку и, чувствуя, как в животе сосет, пожалел, что не спросил у клерка, где ближайшая закусочная. Он немного поездил по округе и наконец нашел маленькое непримечательное кафе в кирпичном здании со странным названием «Игры Аделаиды». Джим задумался, кто такая Аделаида и в какие игры она играет. Он заказал кофе, бекон, бургер и блинчики со взбитыми сливками. Он был голоден так, словно никогда раньше не ел, словно всю жизнь ждал, когда наконец насытится, но наелся быстрее, чем думал. Он надкусил золотистый блинчик, слизал сливки с вилки и отодвинул тарелку. — Вам не понравилось? — спросила молодая темнокожая официантка, тепло улыбаясь. — Переоценил свои силы. — Такое бывает, — кивнула она с мудростью зрелой, опытной женщины, которая выглядела комично на ее юном лице. — Я сказала что-то смешное? — Нет, — смутился он, пытаясь подобрать нужные слова. — У вас красивая улыбка. Она кокетливо посмотрела на него и открыла рот, но тут с кухни позвали: — Джойси! Буррито с курицей для третьего столика! И она убежала. Слава богу. Ему не нужна еще одна симпатичная и дружелюбная официантка. Нэш погиб ужасной смертью по его вине. Он знал, что это его вина, что ему не следовало брать ее с собой, не следовало с ней разговаривать, не следовало стучаться в дверь ее кафе, не следовало останавливаться, не следовало ехать по той дороге, по тому шоссе, по той Америке, по той планете, где чума бродила с голубой пустотой в глазах. Он виноват в том, что не принял Джона Райдера. Если бы он так поступил, Нэш продолжала бы работать в своей закусочной, готовить чизбургеры и жарить картошку, элегантно покуривать, ездить на автобусе и ходить на свидания. Она бы вышла замуж, родила детей и жила бы жизнью, которой не суждено было сбыться ни у нее, ни у Джима, потому что его перекроили по тому лекалу, на который фасон «счастье» не шьют. Он снова почувствовал такую усталость, словно не спал почти сутки. Он налил себе стакан воды из стеклянного кувшина и сделал глоток, стараясь не показывать, что принимает таблетки. Каждый раз, когда он делал это на людях, ему казалось, что все смотрят на него и думают, что он сумасшедший, урод или монстр, которого нужно держать подальше от людей в комнате с мягкими стенами. Но доктор Ларкин сказал ему, что стыдиться нечего, что многие принимают лекарства и что число людей с психическими расстройствами в стране растет с каждым годом. — Скоро мы все спятим, — сказал ему Джим. — Вам не кажется, что сам воздух отравлен? Психиатр ответил, что нет, но ему полагалось так говорить. Джим расплатился, оставив щедрые чаевые, и заскочил в туалет, чтобы отлить перед дорогой. Как назло, на выходе он столкнулся с симпатичной официанткой нос к носу. — Упс! — Ее рот превратился в милый пончик с аккуратной дырочкой внутри. — Уже уходите? — Да, нужно торопиться, — он весь как-то дернулся и вжался в стенку, словно боялся обжечься о девушку, возможно, действительно боялся. — Мне жаль, извините. Она склонила набок коротко стриженую головку, и стала похожа на чучелко маленькой черной птички с агатовыми глазами: — Почему ты все время извиняешься? — Я… — Джим судорожно глотнул. — Не знаю, прости. Она рассмеялась, как будто столкнулись между собой камешки: — По-моему, я никогда не встречала таких застенчивых парней. Все такие наглые и лезут, — она многозначительно помедлила. — Сразу спрашивают, в каком часу заканчивается моя смена. А ты прямо джентльмен. Он замер, нервно кусая губы и не зная, что сказать. Общаться с людьми становилось все труднее. — Я проездом. — Слова клейкие, как тесто. — Не застану окончания твоей смены. — Может, задержишься до вечера? — Зачем? — тупо спросил он. Она пожала плечами, обтянутыми форменной блузкой. — Давай прогуляемся и где-нибудь посидим. Можешь остаться у меня. Я живу в одной квартире с подругой, и у нас всего одна комната, но Иззи сегодня у парня, так что весь дворец в моем распоряжении. Кстати, как тебя зовут? Она улыбалась, сияла глазами, и задавала вопросы, и была готова с ним переспать, убаюкать его в своем теле. Она стояла так близко, дразня ослепляющей доступной юностью, бесстыдной жаркой кожей, пухлым отзывчивым ртом, ароматом. Девушка была завернута в блестящую обертку с пышным бантом, и он вдруг возненавидел ее за то, как бездумно она хочет впустить его в свою жизнь, под крышу своего дома, в свою постель, хотя незнакомому человеку нельзя даже открывать дверь, от незнакомого человека нужно бежать без оглядки. — А давай не станем ждать вечера, — сказал он. — Давай я тебя прямо здесь натяну. Хотя, может, у меня и не встанет. Я принимаю лекарства, которые подавляют либидо. Ты знаешь, что такое либидо? Вряд ли, потому что ты не похожа на студентку, которая подрабатывает официанткой. Ты похожа на официантку, которая дает всем подряд. Короче, шишкан сейчас не дымится. Упс. Но если сначала отсосешь… — Козел, — прошипела она, лицо безобразно исказилось, она оттолкнула его локтем и зашла в туалет. Улица рушилась под железной стеной дождя. Пока Джим добрел до машины, вымок до нитки. Дождь вбивал его в асфальт, словно хотел смыть подальше от людей. Он включил дворники, пытаясь понять, в какую сторону ехать, но ничего не выходило. Ему бы выйти, найти прохожего и спросить у него. Ему не хотелось ни с кем разговаривать, поэтому он завел машину и просто поехал вперед. Заметив, что в баке осталась четверть бензина, он решил найти заправку. Приехав на место, стал ждать, когда закончится дождь. Но дождь не прекращался. Кто-то постучал в окно, и Джим открыл дверь. Ему было все равно, кто там. Это уже не имело значения. Джон Райдер забрался внутрь, принеся с собой потоки ртутной воды, радиацию своих глаз и смерть, которая никак не наступала. Он залез на сидение и чихнул. С черного плаща стекали струйки. О стекло, как серебряные монеты, бились огромные капли. — На юге штата есть городок под названием «Дырка в камне», — сказал он. — Люди — странные создания. Джим молчал, пытаясь осмыслить свое решение, которое ускользало от него, не даваясь в руки. Ему было бы проще произнести эти слова вслух, чтобы успеть осознать их и почувствовать себя живым хотя бы на несколько секунд. — А еще там есть парк, который называется «Сад Бога». Но это только камни. Джим повернулся, чтобы посмотреть на мокрое от дождя лицо, которое он, вероятно, знал лучше, чем свое собственное. По крайней мере, он видел его чаще в последнее время. — А ты можешь мне рассказать, как выглядит Божий сад, да, Джонни? Тот сухо хмыкнул и достал из кармана нож. — Джонни, — протянул он. — Переходим к первой стадии знакомства? — Я готов сказать то, что ты хотел услышать. — И что же я хотел услышать? — Я хочу… Он замер, но лишь на мгновение. Это нужно было сделать быстро, как сорвать пластырь, как пробить пулей ухмыляющееся лицо, как отпустить тормоза, стряхнуть Джона Райдера в желтую пыль и прикончить тремя выстрелами в упор. Он сказал: — Я хочу умереть. Он закрыл глаза и перестал дышать, отстранился от своего тела и ушел от него так далеко, как только смог. В темноту, в пустоту. В вечную круговерть нескончаемых дорог, которые никогда не закончатся, если их не остановить. Лезвие ножа коснулось его щеки, скользнуло по шее и медленно провело по ключице. Нежно, ласково, как прокладывают дорожки поцелуев. Тяжелая теплая рука легла ему на плечи, притягивая к чему-то большому, огромному, что могло защитить его от всего на свете. Смерть прячет от всего. Джим вдохнул запах дороги и не смог сдержать всхлипа. Горячее дыхание обдало его лицо, и он почувствовал прикосновение сухих губ, разъятых волчьим оскалом. — Слишком поздно для этого, — прошептал он почти с сожалением. — Джимми. А потом Джон Райдер ушел, оставив на сиденье мокрый след, серебрящийся лезвием нож и хриплый, едва различимый голос: — Drive.