На грани экстрима. Взрослые дети

— Мам, — в кабинет к работающей Ленке заглянула Ирка, — мам, а наши песни только на русском звучат? — Нет, конечно, — мгновенно ответила Лена, — их часто переводят, и они иногда звучат на очень специфических языках, иногда даже мертвых. — Как это мертвых? — распахнула глаза Ира. — Мертвым языком, — мгновенно среагировал Гордеев, — называется язык, на котором не говорят в быту. Вот как латынь, например. Ее учат, конечно, и юристы, как твоя мама, и врачи, как я, и мы оба ее знаем, но не говорим на ней. — Да уж, — улыбнулась Лена, — тем паче, что если я скажу, что «Pacta sunt servanda» ты, есть шанс, заявишь мне, что «Praesente medico nihil nocet». И мы сойдемся в клинче, кто из нас Юпитер, а кто — бык. — Ничего не поняла, — честно призналась Ира, — вы о чем? — Я процитировала две поговорки, одну — юридическую, про «договоры, которые должны соблюдаться», вторую — медицинскую, о том, что в присутствии врача все дозволено». А так как их применение может быть взаимоисключено, то вспомнила и третью, бытовую, так сказать, о том, что «все, что позволено Юпитеру, не позволено быку». Но при чем тут песни? — А ни при чем, — почему-то смутилась Ира. — Я тут просто подумала, что если нам «День победы» спеть по-английски? — Почему бы и нет, но почему только по-английски? Эта песня должна звучать на языках стран-победительниц, не только на английском. Только вот кто это переведет все? — мгновенно среагировал Сашка. — Переводчиков я возьму на себя, — пообещала Лена. — А ты, Ир, иди к Киру с Ураганом. Идея для Корпуса просто блестящая! Ира вылетела из комнаты, а Лена прикрыла глаза, и вдруг вспомнила авансцену актового зала школы, ее саму, очень смешную в школьной форме с белым фартуком и с огромными белыми бантами, старательно выводящую слова на чужом языке, думая о том, как бы не забыть: Bright blue the sky, Sun up on high — That was the little boy's picture. He drew for you, Wrote for you, too Just to make clear what he drew. Она успокоится только тогда, когда хор за ее спиной не очень слаженно грянет припев: May there always be sunshine, May there always be blue skies, May there always be mommy, May there always be me! Когда Лена открыла глаза, в кабинете никого не было: Саша оставил ее с ее воспоминаниями наедине. Заряженная своей идеей Ирка влетела на соседнюю дачу ураганом. — О, Сань, смотри, кто нарисовался, — Кир отставил бокал пива, выключил телевизор. — Ирина Андреевна, с чем пожаловали? Что случилось? — Дядя Саша, дядя Кир, — затараторила девочка, — мама сказала, что с этим — к вам. — Ну излагай, — Ураган кивнул на кресло в гостиной, — мы слушаем! Иру на самом деле слушали очень серьезно, а дослушав, Сашка, подумав пару секунд, набрал Ольгу. Изложив приморской коллеге идею деток, Сашка поманил Кира: — Пойдем-ка с дедом поговорим. У меня идея есть относительно его ансамблей и хоров. Пусть подключается. Дед идею «внучки» тоже воспринял на ура, и сразу же потянулся к телефону: — Позвоню нашим музыкантам. Центральному оркестру еще одна задачка — на зубок, так что сначала дирижеры поработают, у них, людей культуры, организация этого процесса отлично получится, — сообщил министр опешившим инструкторам Корпуса и Иришке. — Заодно переводяг подключите, не все же им байки писать, пусть включаются, переводят! — Подключу, — пообещал Шойгу, уходя с террасы в кабинет. — Иришка, спасибо за идею. О том, как идея дочки реализуется, Лена не спрашивала, но то, что она реализуется, понимала: как-то вечером, собравшись на традиционные гордеевские плов от Саши и плюшки от Леры, Лена не сразу осознала, что странная песенка, которую напевает дед, на самом-то деле «День победы». А осознала это Емельянова только тогда, когда услышала троекратное: «Хорлам Кюню!», мгновенно переведя эти странные слова с привычного уху балкарского. — Чего это тебя на балкарский вместо тувинского или украинского потянуло? — негромко поинтересовалась Емельянова. — Тиилелге хүнү! — мгновенно среагировал дед. — Пэрэмога! Кстати, Елена Евгеньевна, ты не хочешь коробку нашего министерства на Параде возглавить? Есть в этом что-то этакое? — Никак нет, товарищ генерал армии, — мгновенно среагировала Емельянова. — Парадом я готова или командовать, или принимать его. Коробку пусть возглавляет генерал Романов — у него это отлично получается, а я с трибуны понаблюдаю. С трибуны, сидя рядом с генералом Ващенко, Елена и смотрела на огромный медиа-экран на стене ГУМа, расчерченный на маленькие квадратики, словно диковинная маскировочная сетка. Уже отгремел Парад, и на Красной площади оставался только сводный оркестр, да шеренга командиров колонн, ожидавших традиционной церемонии рукопожатия. — Лен, что за сюрприз нас ждет? — поинтересовался Ващенко. — Понятия не имею, Володь. Это же сюрприз! Ровно на этих словах Емельяновой военный оркестр начал знакомый проигрыш, а экран ожил, показывая разные коллективы — хоровые и оркестровые — явно из разных стран и регионов России. Елена задрожала, глянув на замершую чуть вдалеке от нее Ирку, вдруг побелевшую. Емельяновой стало страшно за дочь, и только присутствие рядом с Ирой Анатолия заставило Лену остаться на месте. — Как они всех их собрали? — потрясенно спросил Владимир Александрович. — Понятия не имею, Вов, — прошептала Лена, — искусство — тоже сила, сам понимаешь. Собрали — и это главное. А над Красной площадью гремела самая известная песня, гремела очень необычно, очень непривычно, ибо слова на непривычных языках звучали странно для привыкшего к хрестоматийному тексту уха, но русский текст звучал все громче и громче — это со слезами на глазах стали подпевать трибуны. И только когда Ващенко рядом с ней допел крайний припев: — Перамога! Перамога! Перамога! — Лена поняла, что и сама плачет. Вечером, когда потрясенная Ирка отправилась спать, когда молодняк сбежал с дедовой дачи домой, на Ленкину дачу, дед, разливая водку, вдруг спросил: — А знаете, товарищи родители, сколько человек объединила идея вашей дочери? — Понятия не имею, — мгновенно среагировал Андрей, — меня, как инструктора, толпы желторотиков, численностью от пяти человек, в дрожь бросают. — Ну дрожи, — не принял шутки дед, глядя очень серьезно, — их было двадцать семь миллионов!