River

«Я не могу дышать…» Последняя запись в дневнике сделана 18 апреля 2015 года. Тонкий, местами заходящий за линии, почерк. Чёрные, уже начавшие выцветать чернила. Имена на форзаце, выведенные много раз, буквально вырезанные из картона. Прошлое ледяными руками тянется из страниц к твоему горлу, давя своей тяжестью на плечи. Вбивает в землю блестящими гвоздями дождя и смывает речной волной, словно следы на песке. 150 страниц исповеди с липким налётом лжи из боязни, что кто-то прочтёт. И несколько искренних слов, срывающих туманный покров.

***

Ким Чунмён устало трет переносицу и щёлкает зажигалкой, закуривая очередную сигарету. Глубокая затяжка — обжигает лёгкие, потемневшие глаза непроизвольно закатываются. Дым и туман приглушают слабый свет настольной лампы, превращая его в слабый огонёк. Визави, окружённые темнотой. Замкнутая комната, в которой хочется удавиться золотой цепью. Ким усмехается своим мыслям, глядя на мужчину напротив. Своего двоюродного брата — Бён Бэкхёна. Тот сидит, откинувшись на спинку жёсткого кресла и отвернув голову в сторону стенки, на которой висят фотографии хозяина кабинета, а с сегодняшнего дня ещё и владельца корпорации «KimByun». — Старик помер легко, я даже завидую… — Ким давит остатки сигареты в пепельнице и резким движением приглаживает волосы. Молчаливый собеседник вздрагивает, но не поворачивается. Только выше вздёргивает подбородок и брезгливо кривит губы. — Как думаешь, эти фото подходят к зелёным стенам? А то прежний дизайнер совсем не учитывал модные веяния. Бесполезные люди уходят… — Прекрати! Чунмён передёргивает плечами, как от удара, и прерывисто вздыхает. Бэкхён краем глаза замечает его нервное движение. — Что, так и не прошло? — не без злобной надежды замечает он. — О чём это ты? Ким скалится в ответ на униженный взгляд Бэкхёна, но ухмылка выходит слишком вымученной. Сигаретный дым оседает пылью на мебели, а туман постепенно рассеивается, пронзённый тусклым лучом лампы. В мутном жёлтом свете лицо Чунмёна кажется зловещим и уродливым. Каждая мелкая морщинка чётко вырисовывается на коже, словно из бледного камня высеченная. Светло-карие радужки — едва различимыми кольцами вокруг чёрных пустых зрачков. Бэкхён не выдерживает взгляда, резко встаёт с места и направляется к выходу. — Стой! — замирает. На скулах играют желваки, когда он оборачивается. — Я тебя не отпускал. Или ты хочешь сбежать, как год назад, после того, как я стал единственным преемником дяди? Никто не виноват, что ты такой неудачник, — Чунмён явно получает удовольствие, видя, как Бэкхён вынужден сдерживать злобу. – Ах, бедность, говорят, не порок. Ты не переживай, что компания досталась мне. Хорошо, братец? Бён шипит сквозь зубы и хлопает дверью, выбегая из кабинета. В коридоре затихают угрозы мести. Чунмён удовлетворённо вздыхает, улыбается… и в следующее мгновение выпрямляется в кресле, услышав за окном стук. Страх затопляет сознание, выворачивая воспоминания наизнанку и выплёвывая их на асфальт тяжёлыми каплями дождя. Чунмён боится, что все знают его тайну. Десять этажей вниз. Зеркальные серые дверцы лифта, отражающие хмурое лицо. Конец рабочего дня не радует и не приносит облегчения. Ким покидает офис последним. Тучи свинцом накрыли Лондон — город правильных прямоугольных улиц и дождей. Капли разбиваются об асфальт и стены домов, что ближе друг к другу, чем люди, живущие в них. Из крыш торчат бесполезные трубы, из окон пялятся бестолковые лица. Но у каждого в глазах — знание. Чунмён зябко ёжится от пронизывающего ветра, плотнее укутывается в плащ, дышит в тёплый шарф. И со страхом озирается, ощущая на себе липкие осуждающие взгляды. «- Смотрите, это он, наследник компании, убравший с дороги двоюродного брата». «- Богатый, умный, красивый. Не может человек быть настолько идеальным, наверняка он что-то скрывает». «- Говорили, что видели его однажды с каким-то парнем…» Череда слухов, сплетен, домыслов преследовала на каждом шагу. Что-то было правдой, которая, однако, вскоре забывалась, стираясь пропагандой образа безгрешного милого и доброго филантропа-мецената. Чунмён много денег отдавал в детские дома, музеи и больницы. Это успокаивало совесть и шло на благо его репутации. Но совесть всё равно кричала… Ким не слышал доводов рассудка о том, что нужно перестать бояться каждого встречного, прекратить загонять себя в угол паранойи. Стоило закрыть глаза — и на внутренней стороне века отпечатывалась фигура в чёрном распахнутом пальто на крыше высотного здания. Парень стоял у низкого каменного парапета, вглядываясь в нагромождение домов. Казалось, будто они наступают друг на друга, стремясь раздавить. Живые дома и мёртвые люди. Толпа сотней стеклянных блестящих в возбуждении глаз следила за самоубийцей, решившимся сорваться с крыши. «Сумасшедший». «Подростковая блажь». «Зачем он это делает?» Похожие мысли читались в лицах зевак. И лишь один мужчина стоял, прижавшись к стене соседнего дома, тихо шепча молитвы. Богу, да самому Дьяволу, «только бы он остался жив!» Чунмён не заметил, как парень сошёл с крыши. Слёзы застили глаза, Ким вытер их с осунувшегося лица, а когда поднял взгляд на крышу — того парня уже не было. Но губы Чунмёна продолжали упрямо повторять его имя. Имя человека, которого Чунмён любил. Которого теперь страстно хотел увидеть и так же сильно — позабыть. Сейчас же запуганный, загнанный Чунмён бросается в переулки, едва завидев чью-то тень. Дрожит при любом постороннем звуке, а, услышав шаги за спиной, бежит, что есть силы к машине. Захлопнув дверь, оглядывается и, только убедившись, что он один, немного успокаивается. Сердце перестаёт биться, как бешеное, а дыхание выравнивается. В салоне приятно пахнет парфюмом и кожей. Мотор тихо урчит, отзываясь на движение ключа в зажигании. Жилка на щеке продолжает нервно дёргаться. Беспокойство одолевает Чунмёна тем сильнее, чем ближе он к дому. Когда показывается улица, на которой он живёт, Ким, не выдержав, тормозит и тянется к карману пиджака. Выпадает пачка сигарет. Положив её обратно, Чунмён выуживает успокоительные таблетки и заглатывает две, не запивая. Снова заводит мотор, на сей раз заезжает на стоянку и, оставив там автомобиль, идёт к подъезду. Вечная дилемма: лестница или лифт решается сама собой — лифт не работает. Благо, что по пути на пятый этаж ему никто не встречается. Ким закрывает дверь на замок и задвижку, проверяет в глазок: нет ли кого на лестничной площадке, и одним щелчком включает свет во всём доме. Четыре окна. Одно заклеено серебристой фольгой, три других выбиты. Следы вчерашнего срыва: разорванные в клочки занавески; сломанная табуретка, которой и разбиты окна — осколки блестят на полу угловатыми стеклянными льдинками; расколотые вазы, обрывки бумаги… Диван исцарапан и вспорот. Телефон на тумбе в коридоре разрывается от звонков. Чунмён только спустя четверть часа слышит трель. Отворачивается от погрома и снимает трубку в прихожей. Ставший привычным страх разбивается механическим голосом в телефонной трубке: «Ты ищешь его в больнице, а он лечит совсем не телесные раны…». После почти истеричного «где он?» звучит сухой короткий смешок и ответ: «В часовне святого Бенедикта». Чунмён не дослушивает до конца и даже не думает спросить, кто звонит ему - хотя бы проверить информацию. Предупреждает секретаршу, когда уже едет из города на восток. Ким не раз слышал о той часовне от Него. — Решил сбежать от меня к Богу. Чунмён смеётся про себя такой самонадеянности, пока не прибывает на место.

***

Две сотни километров, как в тумане. Позже — указание навигатора, тропинка, ведущая сквозь колючие кусты на поляну, а там… Белая часовня. Двускатная крыша и единственная башенка с круглым выбитым окошком. Крест с осыпавшейся позолотой вонзается в небо, словно железный гвоздь в плоть. Серое одеяло тоски тут же окутывает Чунмёна, не давая вздохнуть. По виску скатывается горячая капля, а в глазах скапливается солёная влага, когда он видит старый деревянный дом, скрытый в зарослях деревьев, неподалёку от часовни, а в грязном окне дома — знакомый силуэт. Чунмён мягко улыбается, пряча ливни в глазах, и проходит в каменную часовню. В глубине — у распятия — горят свечи. В тени, согнувшись над куском ткани, грубыми грязно-серыми нитками вышивает мальчик. Худощавый, жилистый. Обветренные руки медленно крутят в руках иглу, когда он задумывается, как вернее сделать стежок. Звук шагов Чунмёна привлекает внимание мальчишки, и он поднимает глаза на посетителя. Тихо поднимается, шаркает подошвами сапог, еле передвигая ногами. Худые, как тростинки, в потёртых заляпанных джинсах. Чунмён ловит себя на мысли, что за такие ноги на своих плечах он бы продал душу. Только с некоторых пор его перестал удовлетворять один лишь секс. Хотелось слышать мягкий голос одного человека. Чувствовать его тепло совсем рядом, на расстоянии едва ощутимого касания. Смотреть в раскосые тёмные глаза. Сгореть в его пустыне. Свечи не гаснут, когда Чунмён подходит к распятию, чтобы поставить одну. Но только это не значит, что на нём нет греха. Просто Бог не умер — ослеп. Чунмён фальшиво и невпопад смеётся в ответ на рассказ парня, которого, оказывается, зовут О Сехун. Слушает о трёхсотлетней часовне, священниках, что покинули её около десяти лет назад. — Говорят, это место проклято. И я верю, — Сехун поправляет оплавившуюся свечу Чунмёна и разминает тёплый воск в подсвечнике. — А что за проклятье? — Чунмён нахально скалится в огонь. Языки пламени отражаются в зрачках цвета гнилой трясины. Ему безразлично, но хочется поговорить хоть с кем-то. Одиноко тонуть. — А кто знает! — отмахивается О. — Вот около года назад шумиха была из-за жильца сторожки, это да… Ким усмехается, поняв, что попал в лапы сплетника, и расслабленно кивает, приготовившись слушать. — Местные — я живу неподалёку и прихожу сюда менять свечи да пощекотать нервы — нашли странного парня. Одет в фирменные шмотки, руки белые — сразу видно, что не работал никогда. Только вот лицо, будто пил неделю, и глаза пустые, полубезумные. И главное — у него было с собой ружьё с одним патроном. Оно так и осталось в сторожке, после того, как парень ушёл. Жил здесь несколько дней, почти не выходил наружу. Я ему кое-какие лекарства принёс, он похватал их, буркнул «спасибо» и исчез за дверью. Странный парень… Чуть младше Вас, наверное… Я и имени его не знаю, а вот никак из головы не выходит. Вот Кай — тот простой. Месяц, как здесь живёт… — Стой! — Чунмён хватает Сехуна за ворот куртки и резко притягивает к себе. — Что ты сейчас сказал? — М-месяц… — заикаясь бормочет юноша. — Нет! — раздражённо выплёвывает Ким. — До этого! Какое имя ты назвал? Кай?! — Он, — хрипит Сехун, вырываясь. — Вот же псих… Зачем хватать-то?! Отходит подальше от Кима, опасливо оглядываясь. — Прости, — Чунмён мотает головой и вдруг хохочет. Низкий скрипучий смех прокатывается под сводом часовни и вылетает в разбитое окно. — Кай… Это он. Он. Я не ошибся. Не обманули. Змеиный, еле слышный шёпот пронзает Сехуна страхом. Он быстро, не оглядываясь, проскальзывает мимо Чунмёна и убегает прочь, забыв вышивку под распятием и предупредить Кая о приезжем безумце.

***

18 апреля 2015 года. Чёрные птицы летают, задевая крыльями облака. И ты хочешь поспорить с ними, также попытавшись совладать с притяжением земли. 15:00. Ты на крыше своего дома. Пять этажей вниз. Возмущённая толпа: испуганные и любопытные лица. И одно — без эмоций. Будто мёртвое. Удар. Удар. Удар. Сердце бьётся ровно, и дыхание не прерывается. Даже глаза сухи из-за ветра. Только грудь сдавливает от страха, а в голове мысль: «Я боюсь смерти». Да, боишься. Но больше этого — презрения окружающих. И он. И он боится того же. Любовь мужчин безбожна, противоестественна и безнадёжна. Голос в телефонной трубке подсказал единственный верный выход: «Освободить его. Упасть». Ты боишься. Но смотря на него, пытавшегося казаться спокойным, понимаешь: иного пути нет. 15:01. Время умирать. И ты шагаешь вниз. Вниз — с крыши. Вслед за загадочным мужчиной с тёмными пустыми глазами (почти, как у Чунмёна). Поверив тихому «я знаю, где ты сможешь забыться». Ошибка. Нельзя забыть. Нельзя дышать. Пустыня может стать оазисом рядом с рекой, но ты боишься начинать жить. И боишься умереть без своей реки. Ты привык дышать под водой.

***

«О бумагу можно порезаться». Ты помнишь и стараешься аккуратно вырезать сердца из картона, как фанатик-анатом, рассматривая каждое на предмет изъянов. Их нет. Двойные сердца затем прокалываешь иглой и нанизываешь на нитку. Едва слышное шуршание у двери успокаивает и заставляет улыбнуться. Это, конечно, не «музыка ветра», но всё не угнетающая тишина. Старая деревянная мебель скрипит, и половицы вторят ей, когда проходишь по комнате из угла в угол. В задумчивости проводишь рукой по деревянной столешнице и морщишься от боли: заноза. С досады толкаешь кресло-качалку, и раздаётся пронзительный скрип. Дверь прикрыта плотно. Белёсое небо давит оконные стёкла. Деревья за окном тянут морщинистые ветки с облетающими листьями, сплетаясь в непроходимую стену, а побуревшая сухая трава может вспыхнуть от одной спички. На столе — дневник в мягкой обложке. «River». И имя ему — Река. Машинально пролистываешь. Садишься в кресло. Чай давно остыл. Собираешь мутную плёнку на палец и опускаешь взгляд в чёрную жижу. Над дверью — заряженное ружьё от спасителя или губителя. Он лишь звонит тебе и шепчет механическим голосом роковые слова. «Убей, как он убивает. Без жалости. Без любви». Только звук колокола часовни пробуждает от полусна.

***

Чунмён, не помня себя от яростной радости, врывается в сторожку, стоящую вблизи часовни. Деревянная дверь распахивается, едва не слетая с петель. — Ты! Единственное слово срывается с губ, пробивая насквозь хрупкое напускное спокойствие Кая. Он медленно поворачивается, дрожа от страха и жажды увидеть того, о ком он так долго в тайне мечтал. — Чунмён, — тихо произносит и чётким размеренным шагом проходит к столу. Прячет дневник в карман. Подливает чёрный чай в стакан, любуясь на свет, как чаинки тонут вслед за его самообладанием. — Я искал тебя… Чунмён растерян. Здесь у него нет власти. Он не может приказать или заставить, а просить слишком унизительно. Как просто было победить Бэкхёна и как сложно покорить любимого, ускользнувшего от него раненой птицей. — Прости. Кай сжимает кулаки до побелевших костяшек, а глаза режет болью, будто в них насыпали песка. Он пустыня, он стерпит. Но так страшно. Слишком страшно быть с Чунмёном. А Киму тошно от этого дешёвого «прости» от виноватых, но вожделеющих взглядов. Глаза Кая, словно чёрные воронки урагана, утягивают в свои глубины. Сердце выстукивает жалобно и гулко его настоящее имя: «Чонин, Чонин, Чонин». Рядом с ним Чунмён забывает о своих страхах, он больше не видит тех следящих за ним стеклянных глаз. Похоть не застилает глаза. Чонин. Чонин. Чонин. Только он занимает все мысли Кима. — Мне не это нужно, не прощение, — шепчет Ким и подкрадывается, словно кошка, к сжавшемуся возлюбленному. — Мне ты нужен. Чонин поднимает глаза на Чунмёна, отворачивается и отступает к стене. — Уходи, прошу. Я не могу. Не могу находиться с тобой рядом! Чунмён подходит, дышит в смуглую шею и ждёт, когда пустыня утонет в нём окончательно. — Уходи… Пожалуйста, — умоляет Чонин и царапает стену ногтями, загоняя под них занозы. — Прогони меня, тогда уйду… Замирает. И Чонин застывает в нелепой позе, наклонив голову, стараясь уйти от прикосновений и воздев руки к потолку, словно молясь мигающей лампочке. — А знаешь, что самое страшное? — Что же? — ядовито шипит Чунмён, прикасаясь к его спине кончиками пальцев. Он знает, что дотронуться — значит переступить черту. Но Чонин не перешагнул край запретов и ограничений, выстроенных обществом и принятых им за аксиому, а Чунмёну так хотелось подтолкнуть его, заставить скинуть «сутану праведника», обрядив в яркие постыдные одежды. А лучше - без. Чунмён чувствует, как под его пальцами кожа Чонина покрывается мурашками. Чонин порывисто выдыхает и, больно ущипнув себя за бёдра, избавляется от наваждения — отстранился. — Самое страшное, — голос предательски дрожит, — что я не могу сказать тебе «нет». Чонин резко оборачивается. Взгляд Чунмёна обжигает раскалённой лавой. Кровь закипает в жилах, а сердце стучит, как бешеное. Чунмён обнимает его за шею и притягивает к себе. Чонин не запомнил тёплые сухие губы — только темноту, в которую он упал вслед за Кимом. — Нет! — душераздирающий крик и отчаяние. Чонин вырывается и смотрит на Чунмёна безумно, потерянно. Словно ребёнок. Чунмён же понимает, что это конец. Он никогда не добьётся своего. Кай. Чонин не будет с ним. Пустыня так и останется в песках. Реки иссохнут, умрут. Ким отступает медленно, давая шанс передумать, позвать обратно. Но Чонин молчит, кусая губы и пряча глаза под тёмными сухими ресницами. — Стой! — снова кричит он, когда Чунмён делает шаг за порог сторожки. Ким вздрагивает и в слепой надежде останавливается. Но видит в ответ лишь эгоистичное желание удержать, но не впустить в своё сердце, и ускоряет шаг. Машина в нескольких километрах от часовни, он ещё успеет на переговоры. — Стой! Я буду стрелять! Чонин, словно помешанный, хватается за ружьё и передёргивает затвор. Чунмён оборачивается на крик и криво усмехается. — Стреляй, — вторит он механическому голосу своего брата. «Стреляй» говорит он и уходит от Чонина. «Прыгай» сказал он в ответ на страхи и молился за Чонина. «Люблю» шептал он и целовал Чонина, когда тот вырывался и убегал. Чунмён запоминает его таким — с потяжелевшими от слёз ресницами и дрожащими, но безумно пленительными губами. Чонин не может остаться с Чунмёном, но не может его отпустить. Пустыни давно нет. Чонин привык дышать под водой.

И он спускает курок.