Без названия.

С Джеймсом очень многое оказывалось тяжело. И начинать спать вместе - тоже. Не в плане близости, вернее, не только и не столько, а вот просто: оставаться в одной постели до самого утра. Так Себастьян узнал, что кошмары босса как будто тоже приходят на работу. Точно по расписанию. График у них, надо сказать, был плотный. Мориарти не любил и не терпел лишних прикосновений к себе, поэтому, вскоре после секса оба оказывались каждый на своей половине кровати, безо всяких сантиментов. Надо заметить, Морана это вполне устраивало, если бы Джима не подбрасывало среди ночи, если бы он не метался по постели, грозя выбить ему рукой глаз, если бы не стонал сквозь зубы, беспокоя и без того чуткий полковничий сон. Просыпаясь, сразу же старался притихнуть и заткнуться, замереть, практически не дыша, что было откровенно невозможно из-за загнанных и неподвластных пока контролю разума, истеричных движений грудной клетки, сопровождаемых разошедшимся сбитым дыханием. Как будто ничего и не было. Моран старался дышать ровно, как будто он спит, хотя всякий раз неизменно просыпался. Приходилось лежать рядом(вернее, совсем не рядом) и не отсвечивать, соблюдая нечто вроде табу. Но любой запрет можно нарушить, а иногда и нужно. Запретный плод сладок. Поэтому, когда вырванный из кошмарного сновидения, пока ещё дезориентированный Джеймс укладывается набок, поворачиваясь спиной к Себастьяну и весь сжимаясь, как всегда безуспешно успокаиваясь, то ему даже приходится ощутимо вздрогнуть, как только на плечо неожиданно ложится большая, сильная теплая ладонь. Нервная защитная реакция активизируется сразу же: - Уберись, Моран. Молчит. Только сжимает пальцы крепче, уверенно тянет непослушное тело, отчасти парализованное нехорошим сном, к себе. Вжимает острыми лопатками в свою грудь, прижимается животом к спине, почти обнимает. Объятие через борьбу - странное и непривычное дело. Но в этот момент оно кажется верным. Шипит, получив локтем под ребра и скрипит зубами, удерживая Мориарти, который почти горит желанием вырваться из плавящих чутких пальцев. - Отпусти меня! Рычит Джим и так удачно лягает его по ноге, что боль от этого удара ощущается волнами, катится от эпицентра в разные стороны. Два слова звучат не как приказ, а как какое-то чистое отчаяние, единственное, без примесей. Словно снайпер живьем кожу со своего босса сдирает. - Джим, если я сейчас поднимусь с этой постели и уйду, то не стану больше оставаться до утра, потому что ты меня заебал. - Мне похуй, если ты уйдешь. Рявкает Джеймс почти оскорбленно, яростно, ненавидяще. И, понятное дело, лжет. Не затихает, продолжая выворачиваться из рук, уже не столь агрессивно, потому что так надо. Потому что так правильно. Потому что всегда один. Он, ночь и кошмары. Потому что никаких теплых рук, никакого дыхания прямо на ухо, никакого негромкого твердого голоса, которого так тянет послушаться. - Заткнись. Закрой глаза. Дыши. Мориарти только сейчас замечает, что его дыхание и правда похоже на какое-то обрывчатое ненормальное клокотание. Джеймс отчетливо качает головой в ответ на предложение закрыть глаза(он сделает это когда-нибудь позже, когда поверит) и по инерции затихает, прижимаясь к Морану(ой, то есть конечно позволяя ему прижимать себя). Моран гладит его по груди, касается губами пропотевших волос. Он в курсе, что вклинился в цепь и, пока он будет в ней звеном, то ему стоять между Джеймсом и его чудовищами, чьи глаза горят в темноте. Отражениями из искривленных зеркал. Чужими голосами, звучащими с заедающих пластинок, отраженными от мрачных иллюзорных залов.