Человек, который сажал деревья

Зачастую человеческий характер по-настоящему раскрывает перед нами свои исключительные качества, только если нам посчастливится наблюдать за поступками этой личности в течение многих лет. И если в этих поступках нет и тени эгоизма, если человеком движет только безграничное благородство без помыслов о каком-либо вознаграждении; более того, если эта деятельность оставила заметный след на земле – в таком случае перед нами личность поистине незабываемая. Лет сорок назад я отправился в долгий пеший поход по диким и древним, не освоенным туристами холмам – там, где Альпы прорастают вглубь Прованса. С юга и юго-востока, между Систероном и Мирабо, эти места неторопливо огибает река Дюранс, а с севера – верховья Дрома, от истока до округа Ди; на востоке простираются равнины Конта-Венессен и предгорье Ванту. Эта область включает в себя север Нижне-Альпийского департамента, юг Дрома и небольшой кусочек Воклюза. В то время эта безлюдная местность представляла собой скучную и блёклую, бесплодную пустошь на высоте тысячи двухсот – тысячи трёхсот метров над морем. Из всей растительности – только дикая лаванда. Пересекая эти земли в самой широкой их части, после трёх дней пути я очутился в самом глубоком и полном одиночестве. Я расположился на привал неподалёку от руин заброшенной деревушки. Ещё вчера у меня закончились запасы воды, и нужно было их пополнить. Глядя на эти развалины, жавшиеся друг к другу наподобие осиных гнёзд, я подумал, что колодец или родник здесь когда-то всё-таки должен был быть. Источник и впрямь нашёлся, только пересохший. Пять-шесть разрушенных солнцем и ветром домишек без крыш, часовенка с ветхой колокольней – здесь когда-то была жизнь, но теперь она исчезла, иссохла вместе с водой. Солнечную ясность июньского дня, озарявшего эти бесприютные высокогорные земли, постоянно просвистывал насквозь жестокий ветер. Меж безжизненных остовов построек слышался его рёв, точно какого-то дикого зверя потревожили в то время, когда он поглощал свою добычу. Пришлось сняться с привала. Пять часов утомительной ходьбы оказались тщетны: я не нашёл воды и уже начинал отчаиваться. Меня окружала одна и та же нескончаемая сушь, то и дело попадались жёсткая, корявая растительность. И тут мне померещился вдалеке какой-то тёмный силуэт. Я наудачу направился к нему. Оказалось – пастух. Рядом с ним на раскалённой солнцем земле отдыхали десятка три овец. Он дал мне напиться из фляжки, сделанной из тыквы, а потом привёл в свой домик, ютившийся среди скал. Эту чудесную, вкусную воду незнакомец брал из природного колодца, над которым он соорудил простенький ворот. Пастух был немногословен – частое явление среди людей, живущих в одиночестве. Впрочем, это не мешало ему излучать замечательную, спокойную и твёрдую уверенность человека-хозяина, знающего и любящего каждую пядь этой почти мёртвой земли. Его жилище представляло собой отнюдь не лачугу-развалюху: трудом собственных рук он превратил заброшенные руины в добротный каменный дом с непромокаемой, прочной крышей. Ветер пел над черепицей и лизал её с шелестом, отдалённо напоминающим шум прибоя. Скромное домашнее хозяйство моего нового знакомого было опрятным: посуда вымыта, пол чисто подметён, на стене висело смазанное ружьё, а на огне булькала похлёбка. Владелец этой обстановки был безупречно выбрит, пуговицы на его одежде не болтались, а искусно пришитые заплатки казались почти незаметными. Он разделил со мной свой обед, а когда я хотел угостить его табаком из кисета, пастух отказался: он не курил. Собака, такая же молчаливая, как хозяин, проявила спокойное, не заискивающее дружелюбие. Поскольку до ближайшего жилья было не менее полутора дней пути, я договорился о ночлеге. Кроме того, я отлично знал, что за жизнь царила в тех редких деревушках. Их было четыре или пять, разбросанных далеко друг от друга на склонах холмов и окружённых дубовыми рощами; даже на повозке до них было непросто добраться по разбитым дорогам. Жили в них лесорубы, которые зарабатывали заготовкой древесного угля, и житьё на их долю выпало бедное и плохое. Климат, одинаково суровый и зимой, и летом, заставлял семьи ютиться в тесноте, в вечных склоках и постоянном стремлении выбраться из этой дыры. Мужчины обычно возили уголь, мотаясь в город и обратно; самые стойкие характеры не выдерживали такой бедовой жизни. Женщины копили обиду. Во всём здесь царила конкуренция: от продажи угля до мест на церковных скамейках. Добродетель не тянулась к другой добродетели, а соперничала с ней, порок теснил порок; а уж между пороком и добродетелью кипело постоянное противоборство. В довершение всего, беспрестанный ветер действовал на нервы. Как результат – одно самоубийство за другим. Люди, тронувшись рассудком, часто убивали друг друга. Я закурил трубку. Пастух же, не приверженный к пагубной привычке курить, высыпал из мешочка на стол горку желудей. Он принялся тщательно перебирать их, отделяя хорошие от плохих. От моей помощи хозяин отказался, сказав, что делает своё дело только сам. Видя, с каким усердием он этим занимается, я не стал настаивать, и на том наш разговор и кончился. Когда хороших желудей набралась приличная кучка, пастух разложил их маленькими горстками по десять штук. Попутно он отбраковал мелкие, внимательно изучая каждый на предмет малейшей трещинки. Насчитав сотню отборных желудей, хозяин на этом остановился, и мы пошли спать. Общество этого человека наполняло меня умиротворением. Наутро я спросил, нельзя ли мне остаться и отдохнуть ещё денёк, и он не возражал. Или, если выражаться более точно, не показал виду, что хоть что-нибудь на свете способно его обременить. Я, если честно, в особом отдыхе не нуждался, просто мне захотелось узнать об этом человеке побольше. Он выпустил своё стадо и погнал на пастбище, а перед выходом обмакнул в ведро с водой мешочек с желудями, которые он накануне так скрупулёзно отобрал. Посохом ему служил железный прут толщиной в палец и длиной метра полтора. Я, делая вид, что просто гуляю, исподволь наблюдал за ним. Пастбище лежало в маленькой долине; пастух оставил овец на собаку, а сам взобрался по крутой тропинке к тому месту, где я стоял. Я подумал было, что он сейчас упрекнёт меня в невежливости и навязчивости, но ничего подобного не случилось: он шёл своей дорогой, а меня пригласил составить ему компанию, если мне было больше нечем заняться. Мы поднялись ещё на двести метров в гору. Добравшись до места, пастух принялся долбить своим железным посохом землю. Положив в ямку жёлудь, он присыпал его сверху. Так он сажал дубы. Я спросил, принадлежит ли земля ему, а он ответил отрицательно. Знал ли он, чья она? Нет. Наверно, сказал он, земли общественные, или владелец их просто забросил. Ему было всё равно, кто этот человек или люди. Жёлудь за жёлудем он посадил сотню дубов – с большой любовью и заботой. После обеда пастух снова принялся перебирать жёлуди. Видимо, я проявлял большую настойчивость в своих расспросах, потому что он, вопреки своей молчаливости, всё же отвечал. К тому времени он сажал деревья в одиночку уже три года и опустил в землю сто тысяч желудей, из которых взошли двадцать тысяч. Половину из них погубили грызуны и прочие обстоятельства. Всего не предусмотришь, пути провидения неисповедимы. Таким образом, десяти тысячам молодых дубков предстояло превратиться в сильные большие деревья – на этой пустоши, где прежде ничего не росло. Я пытался понять, сколько ему лет. Явно больше пятидесяти. «Пятьдесят пять», – уточнил он. Звали его Эльзеар Буффье. Когда-то у него была ферма на равнине; потеряв единственного сына и жену, он удалился в глушь и стал жить в полном одиночестве, неспешно коротая дни с собакой и овцами. Он пришёл к выводу, что эта земля погибает от недостатка деревьев. Не имея никаких более важных занятий, он посвятил себя её спасению. Я сам тогда вёл одинокую жизнь и, как мне казалось, знал подход к таким отшельникам. И тем не менее, я допустил ошибку: я был молод и принялся рисовать себе картины будущего по-своему, с амбициозным намёком на поиски славы. «Через тридцать лет эти десять тысяч дубов будут великолепны», – сказал я. На это он ответил просто и спокойно: «Если Господь дарует мне долгую жизнь, я за тридцать лет посажу ещё столько, что десять тысяч деревьев станут каплей в море по сравнению с этим». Также Эльзеар намеревался заняться разведением буков. У него рядом с домом был питомник с молодыми деревцами, выращенными из семян. Его маленькие подопечные, отгороженные от овец решетчатым забором, росли крепкими и здоровыми. Также он хотел рассадить по ложбинкам берёзы: там, по его словам, грунтовые воды подступали совсем близко к поверхности земли, располагаясь буквально в нескольких метрах. Мы расстались на следующий день. А потом настал 1914 год, Первая мировая. Она отняла пять лет моей жизни. Пехотинцу, знаете ли, не до деревьев. Сказать по правде, всё это не произвело на меня тогда сколько-нибудь значительного впечатления; я воспринимал это как хобби: кто-то марки собирает, кто-то сажает деревья. И я благополучно об этой истории забыл. Вернувшись на гражданку с крошечным пособием по демобилизации, я жаждал дышать чистым воздухом. Без каких-либо определённых планов я просто отправился в путь по старым тропам, пересекавшим ту пустынную местность. В целом там ничего не изменилось, но за той заброшенной деревушкой я разглядел что-то вроде серой дымки, ковром растянувшейся по холмам. Ещё накануне я вспоминал о пожилом пастухе, который сажал деревья. «Десять тысяч дубов, – размышлял я. – Это ж какую площадь они должны занимать!» Повидав за пять лет войны немало смертей, я вполне ожидал, что та же участь постигла и Эльзеара Буффье; когда мы впервые встретились, мне было двадцать, а двадцатилетнему парню пятидесятилетний мужчина кажется древним стариканом, которому только и осталось, что умереть. Однако пастух был жив и вполне бодр. Он поменял род занятий: у него остались только четыре овцы, зато теперь он разводил пчёл, владея целой сотней ульев. От овец он отказался, потому что они могли попортить молодые деревца. Как он мне сказал (да я и сам это уже видел), война прошла мимо, не затронув уклада его жизни. Он спокойно продолжал своё дело – сажал деревья. Дубам, посаженным до войны, было уже десять лет, и они возвышались над нашими головами. Это было впечатляющее зрелище. Я буквально потерял дар речи, а мой знакомый, как обычно, не сотрясал воздух лишними словами, и мы провели весь день в тишине, гуляя по молодому лесу. Дубовая роща состояла из трёх частей и протянулась в общей сложности на одиннадцать километров, а в ширину насчитывала три километра. Подумать только: всё это было делом рук и души одного-единственного человека, не прибегавшего к каким-либо техническим приспособлениям. В тот миг меня озарила мысль: а ведь человек в созидании может потягаться с Богом. Эльзеар Буффье не бросал своей затеи, и молодые буки, дотянувшиеся мне до плеча и росшие всюду, куда ни кинь глаз, были свидетелями его упорной работы. Дубки уже стали крепкими и толстыми – грызунам не по зубам; ну а что касалось неисповедимых путей провидения, то уничтожить плоды этой огромной работы под силу было только урагану. А тот, трудами чьих рук всё это взросло, показал мне чудесные берёзовые рощицы, которым уже сравнялось пять лет; в пятнадцатом году, когда они были посажены, я сражался под Верденом. Он посадил их в низинках – где, как он правильно предполагал, воды близко подходили к поверхности почвы. Берёзки пили корнями эту влагу, тоненькие и нежные, как юные девушки, но невероятно стойкие. Похоже, это творение уже жило своей собственной жизнью, а Эльзеар Буффье методично продолжал делать своё дело. Возвращаясь к заброшенной деревне, я увидел струившуюся по пересохшему руслу воду, и это было самым потрясающим признаком возрождения этой земли. Когда-то, в незапамятные времена, эти русла действительно несли в себе могучие потоки воды. Те унылые деревушки, о которых я рассказывал ранее, появились на местах древних римско-галльских поселений, следы которых ещё сохранились на лице земли. Археологи при раскопках нашли рыболовные крючки там, где в наше время по иссохшей земле везли цистерны с водой. Ветер теперь тоже не дул без дела – рассеивал семена. С возвращением воды земля зашелестела ивами, пустила плети виноградных лоз, покрылась сочными лугами; всюду благоухали сады и цветники, пробуждая в сердце желание жить. Но это преображение шло так неторопливо, что его приняли как должное, без какого-либо удивления. Охотники, рыскавшие по холмам в поисках зайцев и кабанов, заметили появление молодых деревьев, но списали его на причуды матушки-земли. Поэтому никто и не обратил внимание на труды этого человека. Догадайся люди, что это его рук дело, неужели среди них не нашёлся бы кто-то зловредный, кому захотелось бы помешать Эльзеару? Уж наверняка. Но о его причастности к этому чуду никто и не заподозрил. Ни жителям, ни властям даже в голову не пришло, что это не сама природа, а человек творит добрые дела с непреклонным упорством и от всего своего огромного сердца. С двадцатого года я навещал этого замечательного человека ежегодно. Ни разу я не видел его сомневающимся или колеблющимся; во всём, что он делал, была, наверно, Божья рука. Я до сих пор не упоминал в рассказе о его разочарованиях, но и так можно догадаться: путь к успеху в большом деле всегда усеян превратностями, а великая страсть идёт рука об руку с отчаянием. Однажды Буффье посадил десять тысяч клёнов, но они все погибли. На следующий год он оставил затею с клёнами и вернулся к посадке буков, и те приживались даже ещё лучше дубов. Чтобы лучше представить себе этого исключительного человека, следует помнить о том, что он делал всё это в полном одиночестве. В этом уединении под конец жизни он совсем перестал говорить – наверно, не видел в том надобности. В тридцать третьем Эльзеара Буффье отыскал изумлённый лесник. Сей занятой господин настоятельно порекомендовал ему не разводить костров, дабы не спровоцировать пожар в «природном» лесу. Он наивно полагал, что лес вырос сам по себе. В то время Эльзеар подумывал о посадке буков в двенадцати километрах от дома; ему было уже семьдесят пять, и чтобы избежать длинных переходов туда и обратно, он собирался построить каменный домик прямо там, что в следующем году и сделал. В тридцать пятом на этот «природный лес» приехала посмотреть целая делегация чиновников. В её составе был представитель министерства лесных и водных ресурсов, депутат и несколько экспертов. Было сказано множество пустых слов, а потом принято решение пустить лес в дело, но, к счастью, до этого так и не дошло. Хотя кое-что толковое всё-таки было сделано: лес взяли под охрану государства, и теперь его запрещалось использовать в целях добычи древесного угля. Красота этих молодых здоровых деревьев покорила даже депутатские сердца. Один из представителей лесничества, приехавший в составе этой делегации, был моим другом, и ему я открыл тайну появления этих деревьев. На следующей неделе мы вместе отправились на поиски Эльзеара Буффье; тот в поте лица трудился в двадцати километрах от того места, которое осматривала делегация. С лесником я дружил не просто так: тот был дельным человеком, знающим цену подобным вещам. Он умел держать язык за зубами. Я достал несколько захваченных с собой яиц, и мы перекусили втроём, а потом провели несколько часов, полных молчаливого созерцания лесных пейзажей. Склон холма, по которому мы поднимались, был покрыт шести-семиметровыми деревьями. Я помнил, как эти места выглядели в тринадцатом году – голая пустыня... Благодаря тихому и размеренному труду, живительному высокогорному воздуху, собственной умеренности и ясности души этот светлый старик обладал удивительным здоровьем. Он был божественно крепок и вынослив. «Сколько же ещё гектаров земли ему предстоит покрыть лесом?» – думал я. Перед уходом мой друг дал старику пару советов относительно пород деревьев, которые подошли бы для этих мест. Впрочем, навязывать своё мнение он не стал. «А зачем? – сказал он мне потом. – Этот дед и без меня дело знает. Даже лучше, чем я». Мы прогулялись ещё часок с этой мыслью. Мой друг добавил: «Он сам знает своё дело лучше всех. Этим он и счастлив!» Благодаря усилиям моего друга деревья были как у Христа за пазухой, а с ними – и счастье Эльзеара Буффье. Он выделил старику в помощь трёх егерей, предварительно сделав им серьёзное внушение, чтоб те даже и думать не смели о пренебрежении своими обязанностями. Суровый инструктаж не прошёл даром: лесная охрана не соблазнялась никакими пузырями с вином, которые мужики-лесорубы пытались им совать в качестве взятки. Лес не подвергался никакой существенной опасности вплоть до тридцать девятого года, когда разразилась Вторая мировая. Машины работали на древесном спирте, сырья для которого постоянно не хватало. Лесопосадки десятого года начали было рубить, но лес находился так далеко от дорожного сообщения, что вся эта затея оказалась экономически нерентабельной, и от неё быстро отказались. Старый пастух даже не знал об этом: он мирно работал в тридцати километрах от места несостоявшейся вырубки. Вторая мировая прошла мимо него так же, как и Первая. В последний раз я видел Эльзеара Буффье в июне сорок пятого, ему тогда было восемьдесят семь. Я снова отправился в путешествие по знакомой глухомани; теперь, несмотря на послевоенную разруху, между долиной Дюранса и горой ходил автобус. Наверно, оттого что я воспользовался этим относительно быстрым видом транспорта, я и не успевал узнавать места, мелькавшие за окном. Маршрут мне казался совершенно новым. Мне даже пришлось спросить название деревни, чтобы убедиться, что это действительно те самые края, некогда такие безжизненные и заброшенные. Я сошёл в Вергоне. В тринадцатом году это была деревушка с дюжиной домов и тремя жителями – дикими, ненавидевшими друг друга. Жили они тем, что ставили капканы на зверей, по внешнему виду и уму мало отличаясь от пещерных людей. Их домишки утонули в зарослях крапивы, надежда навсегда покинула эти места, а в воздухе витало лишь ожидание смерти. Такая обстановка не предрасполагала к добродетельному существованию. Теперь же всё изменилось, даже сам воздух. Вместо суровых, сухих и пронзительных порывов, которые некогда встречали меня здесь, я уловил приветствие легчайшего ветерка, наполненного сладкими ароматами. Сверху доносилось что-то похожее на журчание воды; нет, это ветер шелестел в листве. К моему изумлению, скоро я действительно услышал плеск воды, струившейся в бассейн. Это был недавно построенный фонтанчик, рядом с которым росла крепенькая липа лет четырёх – неоспоримый и трогательный символ возрождения. Вергон обнаруживал признаки человеческих трудов, которые были бы невозможны без возвращения надежды. Руины были расчищены, полуразваленные стены снесены, пять домов перестроены. Теперь деревенька насчитывала двадцать восемь жителей, среди которых – четыре молодые семьи. Свежеоштукатуренные дома прятались в тени садов, в которых вперемешку на опрятных грядках росли овощи и цветы: капуста соседствовала с розами, лук рос рядом с львиным зевом, сельдерей переплёлся с анемонами. Теперь в этом обновлённом местечке кто угодно захотел бы жить. Я продолжил свой путь пешком. Недавно прокатившаяся по миру война, от которой мы только начинали оправляться, всё-таки не уничтожила жизни, и теперь та поднимала голову, точно воскресший Лазарь. На нижней части горных склонов раскинулись ячменные и ржаные поля, а в ложбинах узких долин зеленели луга. С того дня, когда я сошёл в Вергоне с автобуса, прошло восемь лет*, но как эти годы изменили землю, как она великолепно расцвела! Там, где в тринадцатом году торчали унылые руины, теперь процветают добротные хозяйства – признак счастливой и комфортной жизни. Влага от удерживаемого лесом снега и дождя питает ручьи, и старые пересохшие русла вновь наполнены водой. Повсеместно прорыты каналы. Рядом с каждой фермой, окружённой кленовыми рощами, журчат фонтаны среди душистых зарослей мяты. Молодёжь, переселившаяся с равнин, где земля дорогая, потихоньку восстановила деревеньки и принесла с собою кипучий коктейль юности, движения и духа приключений. Теперь здесь можно встретить пышущих здоровьем мужчин и женщин, а также радостных детишек, которые умеют смеяться и любят простые сельские праздники. И прежние обитатели, преображённые изобильной жизнью, и вновь прибывшие – все эти десять тысяч человек обязаны своим счастьем Эльзеару Буффье. Размышляя о том, что силами одного-единственного человека пустыня превратилась в землю обетованную, я вопреки всему обретаю веру в человечество. А при мысли о том упорстве, душевном величии и беззаветной преданности делу, с которыми этот простой крестьянин вдохнул в умирающую землю новую жизнь, меня переполняет безмерное уважение к нему – человеку, в чьих неустанных руках всегда кипела божественная работа. В 1947 году Эльзеар Буффье тихо скончался в доме для престарелых в Баноне.