WILD

! AlunaGeorge - You Know You Like It (DJ Snake)

      Как неудачный эксперимент, я удался.       Не помню, сколько времени длилось мое постепенное уничтожение, но одно я могу сказать точно: это было не больно.       Больно стало потом.       Мир, который стремится к прогрессу, выцветает на глазах. Теперь есть лишь горстка здравомыслящих ученых, не способных, однако ж, остановить других. Снаружи – таких же, но изнутри…       Я поклялся выжить.       Я обещал жить самому себе, сердцу, стучащему внутри. Но кто мы такие, чтобы судьба была благосклонна к нам? Что ж, если однажды обезьяны будут на самом верху цепи питания, будем считать, что мне повезло. - Он животное, Лу. Он опасен…       Слышу из соседней комнаты голос куска дерьма в обтягивающих джинсах. Он каждый раз пытается вдолбить Лу, что я представляю собой угрозу размером с природную катаклизму, но ведь я и мухи не обижу! Не то, что Лу…       Лу.       Если на земле и существует хоть толика добра, то всё оно заключено именно в нем. Я живу без малейшего понятия, почему в тот вечер полугодичной давности этот мальчишка не вскрыл мою черепную коробку выстрелом, ведь ему подвернулась чудесная возможность отдать честь стране и без всяких вложений приобрести кожаный коврик.       И если однажды Лу скажет мне сваливать отсюда, я уйду без всяких разговоров. Да и какие тут могут быть слова, когда за всю нашу совместку я выдавил единственное пожалуйста.       Пожалуйста, когда его испуганные глаза наткнулись на уродливое существо в дверном проёме. Пожалуйста, когда его рука дрогнула, а моя была прошита пулей насквозь. Пожалуйста, когда он сохранил мою жизнь, похоронив при этом свою собственную. - Зейн, хватит. Он не причинил мне никакого вреда до этих пор – не причинит и потом. Уходи.       Лу почти разошелся – его слышно здесь безо всякого напряжения слуха. - Да ты даже девчонку сюда не можешь привезти из-за этого чудовища! - Малик!       Шаги, и Лу оказывается здесь, громко захлопывая вслед за своим гневом дверь. Он видит меня и замирает.       Я закрываю телефонную вкладку с какой-то социальной сетью, где десятки и сотни фотографий Лу вдыхают в меня жизнь каждый божий день. Я непосредственно смотрю на него, будто не мог услышать диалог Лу и этого, который называется его другом. Я довольно тактичное животное, не правда ли?       С минуту мы молчим, а потом он говорит: - Вилди, чаю?       Киваю. С тобой – что угодно.       На чьих правах я живу здесь? Похоже на соседа? Да нет же - домашнего животного. Исключительно послушного и не писающего мимо лотка.       Как это часто бывает, чай пьётся в атмосфере заряженного ядра, спрятанного в недрах нейтральной оболочки. Лу хрустит печеньем, и этот звук ненадолго скрашивает наши одиночества. - Почему ты просто не можешь поговорить со мной? – его кружка резко оседает на стол, а голос полон решимости. От его тона я съеживаюсь в буквальном смысле слова. – Эй, Вилди, - уже чуть теплее говорит Лу, - просто поговори со мной, - уже умоляет. Человек умоляет животное. Боже, до чего я его довёл.       От этой мысли человеческое сердце сворачивается в осенний лист, безжизненный и хрустящий. Закрываю глаза, пытаясь представить лицо своей мамы, кто умел убаюкивать не только обнадеживающими словами, но и одним только взглядом. - Вилд, почему ты молчишь, - обиженно восклицает Лу. – Ты не доверяешь мне? Думаешь, я расскажу всё, что узнаю, тем людям, которые сделали это с тобой? Ты этого боишься?!       О, нет, родной мой. Я знаю – нет, я уверен, что ты никогда бы так не поступил. Не потому, что речь обо мне, а потому, что ты – самый добрый Человек на планете, самый невероятный. Не могу вспомнить с уроков биологии, способны ли обезьяны плакать? Одно невесомое доказательство скатывается по моему лицу и исчезает в одной из безобразных складок моей кожи. Правильно сказал Зейн, я – чудовище.       Вот только порой этой самой чудовищности больше в окружающих, чем во мне. - Вилд, я не дам тебя в обиду, ты слышишь?       Слышу. Открываю глаза и, судя по его удивленному лицу, мое собственное выражает сейчас безграничную, беспросветную любовь.       Кивок в качестве ответа. Шестерёнки моего голосового механизма проржавели еще полгода назад, так что то, на что так явно надеялся Лу, конечно, не следует. Он вздыхает и глядит на дно своей кружки. - Я просто так хочу узнать, кто ты такой. На самом деле. В своем прошлом.       Прошлое не имеет значение – хочет сорваться с языка. Нет никакого моего прошлого, оно осталось за много миль отсюда, в дверях одной из многочисленных клеток модификационного центра. Теперь есть только морщинистая кожа и Лу. Ничего больше.       Сейчас он выглядит таким маленьким, будто ему не двадцать три, а всего тринадцать. Такие длинные ресницы, такая золотая кожа. Хочется дотронуться до нее хотя бы на миг – но стоит ли? Стоит ли момент счастья нашей с ним дружбы, возможно, даже самой жизни?..       Но однажды я решусь. Когда пойму, что терять уже точно нечего.       Кряхчу, фальсифицируя собственный крик о помощи. Я не знаю, хочу ли поделиться с ним своим именем, хочу ли открыться ему как человек, а не как чудовище. Но ни говорить, ни вскрывать собственные раны так не хочется, когда знаешь, какое будущее тебе уготовано. Или – какого тебе не видать.       Я часто, почти что каждую ночь, представляю, как мы с Лу смотрелись бы вместе. Как держались бы за руки, а один из его дружков поймал бы нас в фокусе камеры, и получившийся снимок я развесил бы по всему дому в тысячном экземпляре. Я думаю над тем, как моё имя звучало бы из его уст. И наверняка я боюсь озвучить его для Лу потому, что не выдержу, когда он решится его повторить.       Когда за звуком моего имени не будет скрываться ничего – одна пустота.       За всё это время бок о бок с самым лучшим человеком на планете я старался не возвращаться к тому, что держало меня из последних сил изначально. Тогда, когда я шастал по сумеречным улицам, меж помоев и собачьего ссанья, только бы не спугнуть кого-то, только бы не попасться на глаза.       Тогда было страшно. Чертовски страшно. Я представлял лицо мамы - я всегда так делаю, когда мне плохо. Но только лицо – не больше. Ни голос, ни привычки, ни ее завтраки, обеды и ужины.       А еще я вспоминал Найла. Ему удалось избежать всего этого безобразия.       И теперь всё, что лежало непробиваемым слоем над моей жизнью когда-то – всё, от чего я бежал, или пытался убежать, или пытался пытаться, услужливо расступилось, как если бы воды океана раскрыли свои объятия утопающему, обреченному пролежать на его дне тысячу лет.       Механизм проржавевших насквозь шестерёнок был запущен заново, когда я… просто сказал: - Гарри.       За миг до этого Лу выглядел таким уставшим.       Сейчас же он стал несчастней в несколько раз. - Тебя так зовут? – не может поверить мой мальчик. Киваю. На его лице, словно на фоне пасмурного неба, начинает пробиваться улыбка – моё личное солнце. – Гарри!       Ну, вот. И смеяться хочется, и плакать. От того, как весело ему от одного слова, связанного со мной. От того, как он снова и снова повторяет эти теперь уже ненавистные пять букв, каждый раз загораясь всё ярче. – Гарри! Гарри!       Вспыхиваю животным смехом, не похожим ни на что. Но Лу не обращает внимания – только сам смеется еще больше, предлагая мне печенье из собственных рук. Но моя улыбка тут же гаснет, когда я смотрю на лакомство в раскрытой ладони, поднесенной в качестве награды за послушание для…       Лу сразу же всё понимает. Он резко откидывается назад, ломая в руке печенье. - Гарри.       Хватит. С меня довольно.       Вскакиваю со стула и запираюсь в ванной комнате. Лу уже привык к моим выходкам.       Через минуту вспоминаю, что оставил телефон в соседней комнате, и Лу может с легкостью узнать, за каким занятием я провожу все свои никчемные дни.       Мой взгляд цепляется за отражение в зеркале. Безысходность моего положения щиплет глаза, давление нарастает с новой силой, вынуждая меня скатиться по стене и осесть на пол, никогда больше не созерцая своего «великолепия».       В голове снова мелькает мысль, что, не смотря ни на что, мне повезло.       Мне повезло, что есть Лу. Который не доложит о моем местоположении лабораторным крысам, не упечёт за решетку в каком-нибудь национальном зоопарке, не попытается найти мать, потерявшую сына, которого рано или поздно всё равно отправили бы восвояси – куда-то поближе к таким же, как он.       Который не предаст.       И я встаю. Размазываю рукавом старой толстовки Лу слезы, отворяю дверь и вижу его, не сдвинувшегося с места, наблюдавшего за осенью за окном. За угрюмой, промозглой дамой.       Лу, почему ты такой красивый. Почему меня не могла подобрать, скажем, какая-нибудь старушка? Или алкоголик, или сумасшедшая? Почему ты? Почему, Лу?..       Медленно приближаюсь к нему, стараясь не спугнуть. Животный инстинкт, или что-то типа того. Моя милая добыча глядит на меня с надеждой в глазах – хей, я не укушу, только пошумлю немного. Точнее, отблагодарю тебя, наконец-то.       Мой голос скрипит так по-прошлому: - Меня звали Гарри Стайлс, я жил в Чешире. У меня была мама и старшая сестра. Еще был друг Найл. Он играл на гитаре, а я пел. А еще любил риск и эксперименты. – Он слушает, не дыша, не пытаясь остановить, чтобы узнать детали, или же заткнуть, чтобы не слышать меня вообще. – Мы пошли добровольцами в центр модификаций. Там обещали неплохую плату. Возможность поучаствовать в каком-то там важном опыте захватила нас. Они хотели взять парочку каких-то наших генов, внедрить их в кого-то. В итоге… - Я замолкаю, пытаясь вогнать назад рвущиеся слезы. Лу стынет ледяной статуей, не веря своим ушам, я полагаю. Да уж, не каждый день приходится слышать сказку с таким ироничным концом. – Нас было около десяти. Нас завели в какую-то комнату, а потом… Ослепили. – Лу начинает дрожать. – Не знаю, сколько я пробыл там. Но проснулся уже таким. Рядом со мной лежало еще восемь ребят, точнее… обезьян. Среди них не было Найла, и я предпочел думать, что он убежал. Смылся каким-то образом. И, кажется, я слышал сквозь сон о каком-то пропавшем студенте, - усмехаюсь, надо же. Как давно я этого не делал. В глазах Лу стоит что-то, напоминающее слезы, но я слишком увлечен своим монологом, чтобы просить его относиться к этому хладнокровней. – Я убежал, когда они открыли двери, ведущие в белый коридор. Я громил всё на своем пути, кого-то даже убил, наверное. Но, уверяю, это было нелепой случайностью! То, что они сделали… Я не был готов к этому. Не думаю, что кто-то может вообще к такому подготовиться. – Сглатываю, из последних сил опираясь на столешницу, дабы не упасть. – Я бежал, не разбирая дороги, лишь бы выбраться наружу. Не знаю, откуда у меня взялись такие… нечеловеческие силы. Наверное, я думал, что, стоит мне выйти отсюда, всё образуется. Я вернусь домой, обращусь в нужные органы… Что за бред сумасшедшего, скажи мне? Лучшее, что сделали бы со мной, умертвили, иначе – отправили бы на дальнейший эксперимент, раз уж стебаться – то по полной программе. – Голос затухает вместе с последними силами. Голова кружится от огромного потока слов, мыслей, жажды. Жажды стать таким, каким был. Разбить голову гитарой – лишь бы не поддаться соблазну стать подопытным кроликом.       Я никогда не видел, как Лу плачет. Но теперь я знаю. Даже это он делает так красиво.       Сегодня ночью я точно не усну. Поэтому прошу у Лу безмолвного разрешения остаться здесь, на диване перед бормочущим телевизором. К моему удивлению, он не только одобряет, но и присоединяется ко мне, захватив запасную подушку и покрывало. В доме жарко, но внутри-то зима.       Мы растворяемся в этом вечере. Сил ни на что больше уже не остается. Сквозь голос болтливой телеведущей различаю едва уловимое «Прости, Вилд».       И я благодарен Лу за это.       Может, однажды мне стоит поинтересоваться, как он выдерживает рядом с собой такого, как я? Переплетает свои ноги с моими под пледом, лежит бок о бок и даже не плюётся. Ежедневно трапезничает в моей компании, позволяет мыться в своей ванной и носить его же одежду. Лу успокаивает меня словами, что она давным-давно вышла из моды и стара, как мир, да вот только не замечал я на ней ни разу ни дыр, ни пятен.       С замиранием сердца из-под опущенных ресниц наблюдаю, как он просто дышит. Всё ещё смотрит какой-то канал, не слишком вдаваясь в подробности. Слегка улыбается, наклонив голову на бок. Там, видимо, что-то интересненькое. И гораздо более эстетичное, нежели я. Хмурится. Снова улыбается. Белые зубки сверкают в бликах экрана. Не понимаю, как еще у него нет никого.       А, точно. У него есть я, поэтому – нет никого больше.       Малик прав, любая девчонка наложит в трусы, узнав, с кем обитает ее ухажер. Хотя, признаться, в компании девчонок я редко видел Лу. Я имею в виду, на фотографиях. Так что мысль, что Лу привлекают мальчики, кажется мне вполне достоверной.       Лу выключает ящик и тянется к своему телефону. Проверить почту, написать Зейну, что там ещё. Что там ещё делают обыкновенные подростки, живя обыкновенной жизнью? Я не знаю. Смотрят порно? Но точно не с обезьяной на диване, ха.       Лу копается, что-то, по-видимому, ищет, у него долго не получается – я вижу это по его задумавшемуся, недоуменному лицу. Одно время оно не выражает совсем ничего. А потом это происходит.       Он замирает. Ахает. Не контролируя себя, будто бы задыхается. Мне становится по-настоящему страшно не за свою жизнь. Лу долго пялится в экран, и я сгораю от нетерпения взглянуть, что такого он там увидел. Но я якобы сплю, так что не смею пошевелиться.       Тем более тогда, когда он оборачивается ко мне. Актер из меня всегда был славным. Вот и сейчас я будто вижу десятый сон, вот только… Я слышу, как Лу плачет второй раз за день. За несколько часов. Мне снова становится страшно. Он не должен плакать. Ему это совсем не идет (хотя – ему пойдет даже обезьянья маска, не дай бог). - Гарри… Гарри Стайлс.       Резко распахиваю глаза от удара звука собственного имени – терпеть это выше моих сил.       Лу закусывает губы, слезы капают на щеки с дрожащих ресниц. Зачем это, Лу? Я не достоин… - Гарри Стайлс, двадцать лет, интересы – музыка, журналистика, щепотка науки… - Лу посмеивается сквозь слезы, пока я не дышу. Не надо, прошу… - Гарри, Гарри…       Он вскакивает с дивана прежде, чем желание выкрикнуть его имя в сочетании с «остановись!» одолевает разум. Быстрые шаги по направлению к ванной – там, знаете, лучше думается – и звон крючка, оповещающего о том, что Лу лучше не беспокоить.       Я слышу сдавленный плач через тонкую стену, а на экране позабытого мобильника вижу себя.       Что-то в поведении Лу меняется с приходом утра. Обычно он не такой молчаливый – даже учитывая обыкновенную напряженность, когда мы рядом. Он привык болтать о том, что ему самому порой неинтересно (уж я-то знаю) – но он великолепно умеет скрашивать пасмурную погоду внутри дома. Сейчас же его будто подменили. Так, что давление, нарастающее в небольшом пространстве кухоньки, потрясающе давит на нас обоих. - Неужели нельзя сделать хоть что-то? – шепчет он, боясь и одновременно надеясь на то, что я расслышу. Мотаю головой. Он вздыхает, понимая, что разговаривать я больше не намерен. Ни к чему хорошему, знаете, не приводит. – Но…       Он видит в моих глазах абсолютное отрицание. Он знает, что мне не помочь. Никто не рванёт спасать меня. Кроме него. - Ладно, Вилд. Мне пора. Сполоснёшь посуду?       О, конечно. - До встречи!       Поднимаю руку, дабы махнуть на прощание, но он уже в соседней комнате напяливает на себя белый, как молоко, свитер, обнажая при этом животик и зачем-то приподнимаясь на носочках. Дверь, почему ты открыта? И почему так ничтожен я?       Полоска золотой кожи исчезает меж краем молока и джинсов. Сглатываю, пытаясь привести в норму разбушевавшееся внутри цунами. Он замечает мой голодный взгляд, долго вглядывается в моё чудовищное лицо. А потом подходит и обнимает. Я вдыхаю запах его такой потрясающей кожи, и весь мой мир буквально переворачивается.       Я представляю нас на нашем первом свидании. Открытая веранда в викторианском стиле, пучок распустившихся роз на столе, недопитые чашки кофе. Я много смеюсь, дурачусь, а Лу подыгрывает мне и хохочет еще громче, наполняя весь мой мир одним лишь собою.       Когда я прихожу в чувство, Лу уже нет. - Вилди, вечером меня не жди, - говорит он, спустя целый день своего отсутствия. Он достает из бумажного пакета пачку шоколадных хлопьев и молока. – А это для того, чтобы ты не скучал, - улыбается Лу. – На флешке найдешь парочку новых фильмов, договорились? – Хмурюсь, не понимая, почему обречен провести целый вечер и ночь в одиночестве. – У Пейна вечеринка, я приглашен.       Всё просто.       Киваю с напускной благодарностью, хотя, конечно, я обязан ему всем. И за эти хлопья, и бесстыдное лицезрение его золотой кожи чуть ниже пупка, и за всё моё бессмысленное существование.       Оставшись один, открываю, по обыкновению, страничку Лу и листаю все фотографии – с самого начала до победного конца. Каким смешным он был в свои двадцать. Непослушные вихры волос, дерзкий взгляд. Сейчас он стал более сдержанным, что ли, да и макушка вечно прикрыта одной из, кажется, миллиона бини в его коллекции. А здесь он совсем другой человек – в рубахе, пиджаке, брюках с начищенными, как блюдца, ботинками… Такой же невероятный, как если бы был в домашних штанах и безразмерной алкоголичке. И везде – улыбка. Она повсюду - как лучшее орудие убийства и исцеления.       До слуха доносится какой-то шорох за дверью. Откладываю телефон и неслышно поднимаюсь с дивана. Неприятное предчувствие щекочет изнутри, но мне так не хотелось бы марать дом Лу чей-то кровью.       Внезапно входную дверь бесцеремонно срывают с петель, а комната наполняется зловещим сигаретным дымом. - Ну, и где наша обезьянка?       Пулей лечу в соседнюю комнату и запираюсь изнутри. Там, снаружи, кто-то долбит чем-то металлическим по той стороне двери и ухмыляется. - Я всё равно достану тебя, гад.       Ненавистный мне голос впивается в кожу, когда я понимаю, кто пришел за мной. Вот уж удачная вышла мышеловка для моего мальчика, правда, Зейн? А, может, мне и правда пора сматываться отсюда…       Очередная дверь летит к моим ногам, а я стою, как вкопанный, не зная, за какую из протянутых рук судьбы взяться: за ту, что обещает дальнейшее существование, но рядом с Лу, вместе с поеданием хлопьев и просмотрами кино-жизни за неимением своей, или вторую, что кричит о более презентабельном, так сказать, исходе?       Я думаю, что принимаю правильное решение.       Выстрел раз – в ногу. Выстрел два – в плечо. Выстрел три – в живот. А этот зверь любит наиграться вдоволь.       От него разит алкоголем, ненавистью и каким-то необоснованным страхом. Хотя… ты всё ещё лучший друг для Лу, парень? Он завороженно смотрит на мое равнодушное лицо, заглядывает своими пронзительными карими глазами в самую душу, вплоть до моей человечности – сквозь слой моей дикости, моего проклятия.       А затем он смеется. Смеется мне в лицо, пока я харкаюсь кровью, но всё так же не издаю ни звука. Мне не хочется говорить – лишь кричать – но так хочется проучить эту свинью: - Зверьё.       Спустя миг чувствую боль и кровь, вытекающую из носа. - Зейн! Сука! Нет!       Три слова, в которых я слышу невысказанное признание.       Усмехаюсь в последний раз в своей жизни, пока глаза стремительно застилает пелена слёз, когда я, наконец-то, вижу Лу. Спасибо, что успел. Нет, ты ни в чем не виноват. (Ты всё такой же безрассудно красивый – правда, с кривоватой гримасой и красными щеками, но мелочи никогда не были важны.) (И такая мелочь, как моя любовь, навсегда останется со мной такой же ничего не значащей мелочью.) - Гарри, Гарри! Какого черта, господи?! Какого… - он отталкивает пьяного Зейна вглубь комнаты, его глаза налиты кровью. – Сукин сын! Ненавижу! Ты не достоин и пальца Гарри, ты слышишь?! - Какого, блять, Гарри… - бормочет убийца, пытаясь подняться на ноги. Лу не отвечает, возвращаясь ко мне.       Садится совсем рядышком, хлюпает носом и… не может выдавить ни словечка.       А мне и не надо.       Жаль, что мы – не производства «Дисней», и сей же час я не превращусь в принца – да что там, мне бы сперва человеком стать.       Я лишь потихоньку подношу свою грубую ладонь к золотой щеке Лу, и нежно прикасаюсь к ней, чувствуя под ледяными пальцами единственно важное в мире тепло.       Теперь терять уже точно нечего.